Скрипнула дверь. Что-то целлофаново прошуршало в комнату и Роберт, не выключая воды, с улыбкой, в которой не отдавал себе отчета, прокрался по коридору и осторожно выглянул из-за дверного косяка. Незваный гость брякнул стаканом, утер сопли рукавом, стащил со стола медведя и собрался было улизнуть, но огляделся по сторонам да так и застыл с запрокинутой головой и не то ужасом, не то восторгом в круглых от удивления глазах.

– Они не настоящие, – мягко сказал Роберт и покинул укрытие. Мальчик попятился, но не убежал. Двигаясь плавно, чтобы его не спугнуть, Роберт потянулся к одной из висевших на стене посмертных масок и снял ее с гвоздя. – Вот, смотри. Она бронзовая! – С этими словами он постучал по лбу маски костяшками пальцев, и та глухо звякнула в ответ. – Выглядит как кожа, потому что покрыта патиной. Необычной патиной. Такую умею делать только я. Это мой секрет.

– Сейчас же уберите от ребенка эту гадость! У него астма!

Смущенный Роберт обернулся с покаянной улыбкой и собрался было рассыпаться в тысяче извинений, но властная рука уже сгребла в горсть капюшон дождевика и вытолкнула пацана за порог, исчезла и ее обладательница – слушать стало некому.

– Гадость, – повторил Роберт, поглаживая нежно-телесную, в едва заметных кракелюрных трещинках щеку. – Ты, представляешь?.. – шепнул он в сомкнутые губы и тесно прижался к ним лбом. – Ты, ты, ты… – твердил он, закрыв глаза и покачиваясь в такт перестуку дождя, который единственно и мог быть мелодией этого танца безысходной тоски и нежности: – Ты – искусство, ты – вечность…

А когда он наконец разлепил влажные ресницы, то увидел, что кто-то внимательно смотрит на него, стоя у калитки, увидел – и задернул шторы.

2

– Шидловский продал душу дьяволу. Десять лет прошло, а он все тот же.

– Авторитарный мерзавец, который неслучайно пережил жену и сына…

– Интересно, сколько ему сейчас?

– Почти век. И заметь, рука вернее наших. Моей так точно.

– Да, бодрячком… Но неизвестно, долго ли еще…

Роберт вложил в заранее подставленные пальцы сигарету, щелкнул зажигалкой, после чего оба, не сговариваясь, вышли из-под козырька подъезда, обернулись и взглянули на уютно-рыжие окна третьего этажа. Его куртка и ее кардиган еще хранили запах нутра шифоньера с малахитовыми створками, чернеными в глянс торцами и бархатистой, как у сундука фокусника, изнанкой, а теперь воинственный старик – хозяин квартиры – должно быть, бродил по пустым комнатам в одиночку и, как предполагал Роберт, продолжал беседу с самим собой, начатую много лет тому назад и прерванную визитом двоих, совсем не похожих на студентов, но отчего-то ими себя называющих.

– Выставку бы ему… – выдохнула она вместе с табачным дымом. – В той галерее, о которой ты говорил, как ее, «Арсенал»?

Ей тоже не хотелось спешить обратно в жизнь, и он это чувствовал, и был благодарен за отсрочку.

– «Каземат». Не уверен, что это подходящее пространство для лиричных барышень Шидловского.

– А для тебя? Чем ты сейчас вообще занимаешься? Я почему-то думала, что ты первым уйдешь в дизайн, а ты… Скульптура, верно?

– Да, но не только, там будет кое-что другое, совсем новое. Я пока не хочу…

Светлых окон становилось все больше. Роберт смотрел на них с особой нежностью, словно был причастен одновременно ни к одному и ко всем сразу. Он любил внезапную тишину таких вот двориков, в которые тянет свернуть, сделав вид, что один из них твой, любил колоннады и арки сталинских домов, их устаревшую напыщенную парадность, отражения окон в воде под гранитной набережной, чугунные решетки оград… Все это говорило с ним историями, которых он был не в силах разобрать, только чувствовал, как дышат ими стены, и вслушивался – но нет, снова нет, ускользнуло в приоткрытую оконную раму, заплутало чердачными тропами, шмыгнуло под мост и растаяло, будто привиделось…

– Ой, а помнишь ту смешную тетку с дурацким таким бантом? Имя редкое…

– Натурщица Мона, – усмехнулся Роберт. – Еще бы не помнить.

– Мадам Мона! – воскликнула она и подпрыгнула, как девчонка. – Мона и ее байки про бабку – фрейлину Александры Федоровны! И ведь на ходу выдумывала ну такую чернуху! Сестры, влюбленные в сестер, какие-то игры с переодеваниями, оргии на спиритических сеансах, а надо же работать, а она лежит с этим бантом и продуцирует бредятину, как будто из коробочки достает еще одну коробочку, снова и снова… Я ничего не путаю? Или вам всем было нормально, и только мне хотелось?..

– Всем хотелось, – с деланой серьезностью подтвердил Роберт, из последних сил контролируя мышцы лица. – И да, это было порно. А у мадам была шизофрения…

– Хотелось сорвать с ее головы бант и выкинуть в окно! – выкрикнула она возмущенно. – Милович, дурак, ну какой же ты дурак! – И притворилась, что сейчас ударит, но вместо этого нырнула рукой под его расстегнутую куртку, поглубже, в тепло, будто бы так и надо, впрочем, так действительно было надо.

А ему вдруг стало невыносимо хорошо от того, что они стоят здесь в обнимку, пинают сухие листья и смотрят на окна, и на ней этот огромный кардиган, и трое однокурсников, которые собирались навестить старика-учителя и вообще увидеться впервые за столько лет, внезапно обнаружили неотложные дела, а ведь знай он об этом заранее, то тоже бы отказался, а так пришел, и встретил ее в маленьком кафе киноклуба, где они посидели за чашечкой кофе, а потом поднялись по гулкой лестнице в квартиру, неловко помалкивая, и дружно обрадовались тому, что некогда грозный и до сих пор еще чуть-чуть наводящий трепет Шидловский сразу взял на себя светскую часть беседы. Сам того не заметив, Роберт проболтался и о работе, и о грядущей выставке, хотя совсем не собирался этого делать, ведь хвастать ему было нечем, а заодно и узнал, что взлелеянный лиловый лилейник в квадратных очках и с неизменным «Зенитом» на шее два года как в разводе и два месяца как руководит художественной студией – кто б подумал.

– Фрейлина, ну конечно, – сказал он невпопад, не желая менять тему, которая так ее развеселила. – Фрейлина по фамилии Березка.

– Листопад! – выкрикнула она. – Я точно помню, потому что кто-то из наших пошел в деканат жаловаться…

– Так поступить мог только Вальцев.

Напрасно он произнес это вслух. Взял и все испортил. Горячая ладонь, будто обидевшись, сползла с его бедра.

Давно погасшие сигареты синхронно упокоились на дне мусорного бака. Она достала из сумочки ключ от машины, поиграла с брелоком, проводила взглядом тщедушную собачонку, ведомую девочкой лет десяти.