Димка Тригубко, стоя у зеркала в ванной и в свете стоваттной лампочки, мог хорошенько себя рассмотреть, внимательно всмотреться в отражение:

– Нда… – повторял он снова и снова – Нда… – бил ладонями по щекам, оттягивал пальцами мешки под глазами, так что появлялись красные капилляры, и вновь многозначительно произносил:

– Нда…

Конечно, бритва, одеколон и шампунь сделали свое дело, – придали фейсу свежести и лоска, но – «Нда»… опять звучало с таким мощным акцентом, как будто в ванной кто-то уронил металлический станок для бритья прямо на кафель. Звон в пустоте. На кухне, скажем, этот станок бы упал не так громко, а в ванной понимаешь, что повнимательнее надо быть к себе.

– Нда, постарел,– наконец понял внимательный Димка.

Если честно, не столько постарел, сколько износился к своим тридцати трем годикам Димон. Нос кривой, как логотип у «Nike», пьяному еще года два назад свернули, два года и собирается исправить. Глаза, уже не такие жгучие, как на фото в детстве, выцвели что ли, и брови, мерзко подбираясь к переносице, стали срастаться четырьмя волосинками. Лицо вообще сильно изменилось, заплыло, и лоб с уже тремя глубочайшими, как соболезнования, морщинами, стал свисать над глазами, как лоб древнего человека. Еще не разумного человека.

Надо было выходить из света стоваттной лампочки на свет Божий, Димка улыбнулся, что-бы придать себе уверенности. Желтые колотые неровные зубы, кровоточат десна – парадантос. Два коренных вообще сгнили, еще два сверху гниют, сами коричневыми стали и постоянно от них отламываются кусочки. В этих зубах уже можно не ковырятся спичкой, кусочки еды достать, просто хорошенько прополоскав рот. Колбаса или картошка вылетят из дупла, как вылетают демонстранты с площади под напором бранспойта.

Конец ознакомительного фрагмента.