С Настей они учились вместе все десять лет. И все десять лет, ему казалось, он любил Настю. Но Настя относилась к нему как к брату. Хотя, когда они уже повзрослели, ей стало казаться, что она любит Диму. Но вот в день выпускного вечера, когда они под утро пришли во двор своего дома и сели на лавочку под ее яблоней, и когда Дима обнял ее за плечи и приблизил свое лицо, Настя поняла, что он хочет ее поцеловать, она так же поняла, что не хочет этого. Да, она любила его, переживала вместе с ним его неприятности, помогала, ухаживала за ним, когда он болел скарлатиной, хотя это было опасно. Мама Димки, тетя Маша любила Настю, видела, что сын любит эту чистую, как слеза, честную девочку и тихо радовалась. Мечтала – Димка вырастет, отслужит армию, жениться, и будет она нянчить внуков. А внуки у нее будут красивыми: мальчик в Димку высокий синеглазый темноволосый, а девочка в маму – стройная, с сильными красивыми ногами, точеной фигурой, кудрявыми светлыми волосами и красивой белозубой улыбкой. Сейчас, когда Дима ушел на фронт, тетя Маша тоже работала на военном заводе вместе с Клавой, Настиной мамой. Дома она появлялась также очень редко. Но когда появлялась, обязательно заходила к Насте, хотя очень редко заставала ее дома. Иногда мама звонила Насте в госпиталь, спрашивала о делах, в двух словах рассказывала о себе и обязательно передавала привет от тети Маши. И спрашивала, нет ли писем от Димы.

– Да все нормально у него, дядь Миш. Конечно, как может быть нормально на фронте, Вам лучше знать. Но Вы же знаете Димку, у него всегда все хорошо. Он никогда не любил жаловаться. Дядь Миш, я так хочу, чтобы он выжил. Я очень виновата перед ним – не приняла его любовь, подумала, что не люблю, а сейчас тоскую. Только бы он вернулся. И мы поженимся…

В окно светило заходящее солнце, пробиваясь сквозь наклеенные полоски бумаги на оконном стекле. Михалпетрович вздохнул, взял за руку Настю и посадил на кровать.

– Послушай, девочка, я знаю тебя с детства, ты выросла на моих глазах. Ваша дружба с Димой тоже прошла на моих глазах. Не обманывай себя, Настя. Сейчас ты просто жалеешь его. Тебя грызет совесть. Да, ты любишь его. Но это не та любовь, поверь старому человеку. К тебе еще не пришла та любовь, когда за одно прикосновение к руке любимого человека не жалко жизни. Ты же знаешь, что я не всегда был старым, ты помнишь мою жену Варю. Это была великая любовь, Настя. Ты была еще маленькой, когда она умерла. Сейчас мне 38. А все – даже мои ровесники – называют меня дядей. Ее смерть состарила меня на целую жизнь. Я сам не знаю, как мне удалось выжить. Покончить с собой – не раз приходила мне эта мысль в голову. Уйти к ней, моей единственной. Но я верующий человек, хотя об этом нельзя говорить вслух. И я боюсь, что уйдя к ней, я с ней не встречусь. Ведь она святая и находится в раю, а я попаду в ад, и мы никогда не встретимся. Вот и жду своей смерти, естественной смерти. Когда началась война, я добровольно ушел на фронт, хотя у меня была бронь. Я ушел с надеждой, что с фронта мне быстрее удастся уйти к ней. Но мне не повезло. Я потерял только ногу. И вот, когда я лежал в госпитале, а лежал я достаточно долго, я понял, почему я должен жить дальше. Мы оба с Варей сироты. Ни у нее, ни у меня никого нет. Детей у нас тоже нет. Это другая история, но я расскажу тебе ее. Все в нашей с Варей судьбе переплетается. Мы с Варей воспитывались в одном детском доме. Я старше ее на семь лет. Мне было четырнадцать, когда меня привезли в детский дом. Это было в двадцать первом. Тогда было очень много сирот. Детский дом был основан совсем недавно, но детей в нем было уже много. В первый же свой день жизни в детском доме я обратил внимание на эту девочку. У нее были глаза взрослого человека, большие серые с длинными ресницами. В них был немой вопрос, они как будто о чем-то спрашивали, чего-то не понимали в жизни и ждали ответа. Это была девочка-старушка. Маленькая худенькая с мудрым взглядом. Я стал непроизвольно опекать девочку. Когда ходили на прогулку, я следил, чтобы у нее были застегнуты все пуговицы на стареньком пальтишке, хорошо завязан шарф. После прогулки, на которой обязательно играли в снежки, вешал сушить ее варежки. Пришивал на ее одежду пуговицы и латал дыры на ее одежде. Не знаю, почему я это делал, может быть, я видел в ней свою сестренку, которая умерла маленькой от тифа, а может быть, просто по сути своего характера мне нужно было о ком-то заботиться. А может быть по какой-то другой причине, которую я тогда еще не понимал. Но, скорее всего это было по судьбе. В доме настолько все привыкли к моей заботе о ней, что называли нас братом и сестрой. И те дети, которые пришли в детский дом позже меня, считали меня ее родным братом. На то, что у нас были разные фамилии, никто не обращал внимания. И никто никого ни в чем не разубеждал. Забегая вперед, скажу, что когда мы выросли и поженились, многие удивились, как это брат женился на сестре. Я ушел из детского дома раньше Вари. Меня послали учиться в ФЗО, затем призвали в Армию. Демобилизовавшись, я приехал прямо в детский дом. К тому времени Варя закончила восьмой класс. Я предложил ей пожениться и уехать на строительство завода в Новосибирск. Что я люблю ее не как сестру, я понял, когда ушел в Армию. Я писал ей письма очень часто, регулярно получал ответы. И каждое ее письмо заканчивалось словами: “Целую, твоя сестра Варя”. Сначала я так же подписывался: “Целую, твой брат Миша”. Но со временем слово “брат” как-то исчезло из моих писем. Тогда я понял, что люблю ее и хочу видеть Варю своей женой. Я написал ей об этом, она ответила, что тоже любит меня и мучилась от того, что я считаю ее сестрой. Одним словом, в детском доме нам сыграли свадьбу – бедную, не очень шумную, на которой гулял весь детский дом, но все равно это была самая лучшая свадьба в мире. И я был самым счастливым человеком

на свете. Потом мы уехали в Новосибирск. Варя пошла на курсы крановщиков, я стал работать слесарем по своей специальности. Нам дали крошечную комнатушку в общежитии. Удобств никаких. Но никакие неудобства не могли омрачить нашего счастья. А потом пришла беда. Варя уже работала на кране. Однажды во время сильного ветра при подъеме тяжелого блока, кран перевернулся. Варю придавило тяжелой балкой. Жизнь удалось спасти, но после тяжелой операции врачи сказали, что Варя не сможет иметь детей. Мы с Варей мечтали о детях, хотели чтобы у нас было много детей, придумывали им имена, придумывали им профессии, и вдруг… Когда сообщили об этом Варе, она долго плакала, отвернувшись к стене. У нее началась депрессия. После выписки Вари из больницы, я взял отпуск и все время находился рядом с ней. Варя тайком от меня плакала, но я видел ее покрасневшие глаза и старался развеселить ее. Однажды она мне сказала:

– Миша, я очень люблю тебя и не хочу видеть тебя несчастным. Давай разведемся. Тебе еще встретится девушка, полюбишь, она родит тебе деток.

Я был потрясен. Я сначала не понял, о чем это она. Первая мысль была о том, что Варя меня разлюбила. Я выскочил из комнаты, опустился на корточки в коридоре и некоторое время не мог опомниться от этих ее слов. Только когда подумал, как бы я вел себя на ее месте, я понял, как сильно она меня любит. Я бросился в комнату, схватил Варю на руки и сказал:

– Варюха, ты моя единственная любовь, и я никогда тебя не брошу, деток мы возьмем из детского дома, из нашего детского дома и все будет хорошо. Ты только быстрее поправляйся. На что Варя ответила:

– Миша, детки детками, действительно можно взять из детдома, но я ведь теперь даже не женщина.

– Да какое это имеет значение? Для меня лишь бы ты была рядом.

Мы прожили с ней пять лет, переехали в Москву. Тут нам дали вот эту комнату. Варя не могла работать, она так и не смогла оправиться после той страшной аварии. По причине Вариной болезни деток мы так и не смогли взять из детского дома, но жили мы душа в душу. Друг для друга. И этого счастья мне хватит на всю жизнь. И вот лежа в госпитале после ампутации, я долго думал и понял, почему я не умер. Я понял, что я должен вернуться домой, ухаживать за ее могилкой и жить за двоих. За себя и за нее. Вот так, Настена, ты еще не знаешь, что такое любовь, настоящая любовь и зря размечталась выйти замуж за Димку. Да может быть, и Димка ошибается, принимая детскую привязанность за любовь.

Михалпетрович встал и похромал к двери, а Настя подумала:– “Он ведь моложе моего папы, а такой старый”.

Настя посмотрела на часы и испугалась. Ей уже надо было быть в госпитале, а до этого она должна была сбегать на базар. Но времени уже не было. Она быстро стащила с себя старенький заштопанный халатик, натянула свою клетчатую мальчишескую рубашку с короткими рукавами, серую узкую юбку, подчеркивающую ее стройную фигурку. Если бы не эта ее фигурка и красивые девичьи ноги, ее можно было принять за мальчика. Короткая стрижка под мальчика, кудрявые волосы, густые черные брови. Она была похожа на папу. Папа… Папа погиб год назад. Зачем он ушел, думала тогда Настя, ведь у него, как и у дяди Миши была бронь. Но он ушел в первый же день. Мама тогда плакала, говорила, что не нужным здесь в Москве людям бронь не дают, но он ответил, что не имеет права оставаться дома, когда другие идут под пути, что он советский человек и не будет отсиживаться за спинами других. А здесь найдется кому работать. Вот так они и расстались с надеждой, что к осени война закончится, и они встретятся. Но встретиться им не довелось. Похоронка пришла из-под Курска. “Ваш муж геройски…” Мама три дня не могла встать с постели, не пила, не ела. Но потом вдруг как бы очнулась. “Это общее горе и война общая, я должна идти на завод”. И ушла. С тех пор она редко появлялась дома. Видимо своим трудом хотела приблизить победу. Настя тоже редко появлялась дома. С мамой перезванивались. Вернее мама звонила ей в госпиталь. Каждый жил своей жизнью, но делали они общее дело.

Настя прибежала, запыхавшись, в госпиталь, когда солнце опустилось совсем низко. Соня, медсестра, подошла к Насте и сказала:

–В первой палате тяжелый, ранение в голову, бредит, прооперирован. Смотри внимательнее, почаще заскакивай к нему. А я сбегаю домой, посмотрю, как там мои сорванцы. – И убежала.

Варя торопливо надела халат, косынку и помчалась в первую.

Госпиталь занимал большую площадь, но все палаты были переполнены, раненые поступали и поступали. С легкими ранениями клали в коридоры. Хирурги работали круглосуточно, домой никто не уходил, отдыхали прямо тут, в комнате для врачей. Врачи и младшая обслуга были измучены, питания и сна не хватало, но никто не жаловался. Все понимали, что всем сейчас очень тяжело.