Контора в Чикопи, которую он открыл лишь недавно, работала по франшизе. Он предложил Рейчел обратиться к одному из более опытных сотрудников фирмы, но у той не было никакого желания снова лезть в машину и тащиться в Вустер; она решила рискнуть и объяснила, зачем пришла. Брайан задал несколько вопросов и записал ответы в желтый фирменный блокнот, то и дело бросая на нее бесхитростно-заботливые взгляды, для которых ему стоило бы быть постарше. Рейчел увидела в нем серьезного специалиста, который лишь недавно пришел в профессию и пока еще работает честно. Это впечатление подтвердилось два дня спустя, когда Брайан посоветовал ей не нанимать его – и вообще никого. Он объяснил, что мог бы взяться за ее дело и предъявить счет за сорокачасовую работу, не добившись результатов.

– У вас слишком мало информации, чтобы найти его.

– Поэтому я вас и нанимаю.

Брайан поерзал в кресле.

– Я попробовал разыскать его после нашей первой встречи, но это не заняло много времени, так что вы мне ничего не должны…

– Нет, я заплачу.

– Однако времени было достаточно, чтобы убедиться в бесполезности затеи. Этот парень преподавал двадцать лет назад в одном из двадцати с лишним колледжей и университетов Массачусетса или Коннектикута. И если бы его звали Тревором или… мм… Закари, у нас имелись бы шансы. Мисс Чайлдс, я пробежался по интернету, проверив данные за последние двадцать лет, и обнаружил в двадцати семи подходящих учебных заведениях семьдесят три… – он кивнул, солидаризируясь с ее шокированным выражением, – человека по имени Джеймс, занимающих должность доцента, специалиста на временной ставке, адъюнкта или профессора. Одни проработали лишь семестр, другие и того меньше, третьи теперь на постоянной ставке.

– А нельзя найти личные дела, фотографии?

– Для некоторых, конечно, можно – скажем, для половины. Но сможете ли вы его узнать? А если он не попадет в их число? Тогда придется проследить жизненный путь остальных тридцати пяти Джеймсов, которые, в соответствии с демографическими тенденциями, должны были разъехаться по всем пятидесяти штатам. Вдобавок надо ухитриться раздобыть их фотографии двадцатилетней давности. Тогда я предъявлю вам счет не за сорок часов работы, а за четыреста. Но нет никакой гарантии, что мы его найдем.

Рейчел постаралась подавить огорчение, раздражение и чувство беспомощности, но в итоге раздражение лишь усилилось и вылилось в упорное возмущение этим пустомелей, не желающим взяться за дело. Ну и ладно, она найдет того, кто возьмется.

Брайан понял это по ее глазам и по движению, которым она сгребла сумочку со стола.

– Если вы пойдете к другому сыщику, он увидит молодую девушку, у которой водятся деньги, выдоит вас, но работу не сделает. И этот грабеж – иначе не скажешь – будет абсолютно законным. А вы останетесь без денег и без отца. – Затем, наклонившись к ней, он мягко спросил: – Где вы родились?

Рейчел мотнула головой в сторону окна, выходившего на юг:

– В Спрингфилде.

– В роддоме осталась запись?

Она кивнула.

– Но там сказано, что отец неизвестен, – уточнила она.

– Но ведь тогда Джеймс и Элизабет жили вместе.

Рейчел опять кивнула.

– Однажды, после нескольких рюмок, она призналась, что в тот день, когда у нее начались схватки, они разругались, и отец уехал из города. После родов она от злости не захотела записать его в качестве отца.

Оба помолчали, затем Рейчел спросила:

– Значит, вы не возьметесь за мое дело?

Брайан Делакруа покачал головой:

– Оставьте все как есть.

Она встала и поблагодарила его за потраченное время. Руки ее тряслись.

Рейчел нашла множество фотографий, рассованных по всему дому: в прикроватной тумбочке в спальне матери, в коробке на чердаке, в письменном столе Элизабет. Примерно на восьмидесяти пяти снимках из ста они были вдвоем, мать и дочь. Рейчел поразилась тому, с какой любовью глядят на нее глаза матери, хотя Элизабет и тут осталась верной своему жизненному стилю и любовь ее выглядела непростой, словно она одновременно обдумывала свое чувство. Оставшиеся пятнадцать процентов были снимками друзей матери и ее коллег из академических кругов и издательств. Большинство их сделали во время праздничных застолий или летних пикников; на двух, снятых в баре, Элизабет окружали люди, которых Рейчел не знала, но это явно были ученые и преподаватели.

И никакого мужчины с темными вьющимися волосами и неуверенной улыбкой.

При продаже дома Рейчел откопала дневники и записные книжки матери, начатые после того, как она окончила колледж Эмерсона и переехала в Нью-Йорк, чтобы продолжить учебу в колледже с магистратурой. У Рейчел остались добрые воспоминания о старом викторианском доме в Саут-Хэдли, где они поселились, когда она училась в третьем классе. Там, похоже, водились призраки: иногда раздавался непонятный скрип в конце коридора или что-то бухало на чердаке.

– Небось тоже ученый народ, – говорила при этом мать. – Читают Чосера и попивают отвар из трав.

Записные книжки хранились не на чердаке, а в подвале, внутри сундука, под стопками зарубежных изданий «Лестницы». Записи в линованных блокнотах были настолько же беспорядочными, насколько упорядоченным было повседневное существование Элизабет. Половина их не имела дат; порой мать ничего не писала месяцами, а однажды – целый год. Писала же она чаще всего о страхах. До публикации «Лестницы» страхи были связаны в основном с деньгами – ставка преподавателя психологии не позволяла вернуть кредиты, взятые в студенческие годы, не говоря уже о том, чтобы послать дочь в приличную частную школу и затем в приличный колледж. А после того как книга стала национальным бестселлером, Элизабет стала бояться, что не сможет написать достойное продолжение. Боялась она и того, что при следующей публикации все воскликнут: «А король-то голый!» – и обвинят ее в жульничестве. Как оказалось, не зря.