– Пьеро?

– Тома?

– Протяни вперед руку, малыш, чтобы я мог тебя нащупать.

Молодой углекоп ощутил глубочайшее облегчение, когда его пальцы переплелись с пальцами младшего товарища.

– Что ж, дело за малым: высвободить твою ногу и вытащить тебя на-гора! – заключил он серьезно. – Но если…

– Но если – что?

– Вдруг проход совсем завалило? Ты слышал грохот? Погоди, я хочу посмотреть, что там, и немедленно!

Тома хватило минуты, чтобы оценить обстановку. Обвалилась еще часть потолка, и куски породы, спрессовавшись, образовали плотную стену с неровной поверхностью.

– Заперты, как крысы в крысоловке! – пробормотал он.

Их окружала абсолютная темнота. Положение катастрофическое, ни больше ни меньше.

– Крепись, Пьер, так надо! – проговорил Тома уже в полный голос. – Прежде чем нас отроют, пройдет какое-то время. Пас-Труй погиб, и наш бригадир, наверное, тоже. Помнишь, в каком порядке мы шли? Мы с тобой – впереди, махая обушками, как те каторжники! И надо же – угодили в ловушку… Черт, если бы у меня была лампа!

Пошарив по карманам, Тома достал трутовую зажигалку. И тут же вспомнил, что рудничный газ не имеет запаха.

– Нет, лучше уж посидим без света, – буркнул он сердито.

– Думаешь, может еще рвануть?

– Боюсь, что да. Не будем рисковать, Пьер. Мы – не первые, с кем такое случилось, и, увы, не последние. Руководству компании уже доложили, и оно организует спасательные работы. Если Букар не погиб, он сообщит, что мы остались в забое, обязательно сообщит! Отец твердит, что лучшего бригадира, чем наш, на шахте давно не видели. Уж Букар-то все сделает, чтобы нас вытащить. И твой отец тоже. По-моему, он работал где-то неподалеку.

– Если так, остается только молиться за него! – вздохнул парнишка. – Боже правый, если и папа погиб…

– Не думай о плохом, чтобы самому не упасть духом.

– Тома, а как же лошади?

– А что лошади?

– Мы же не знаем величины обвала. Что, если и животных перебило?

– Боишься за своего Датчанина? Не стоит, коногоны со своим грузом к тому времени были уже далеко. И женщины тоже. Взрыв никак не мог им навредить.

В разговоре, происходившем в полнейшем мраке, ощущалось что-то мучительное. Ни один ни другой не решались признаться себе, что обречены на смерть. Из сострадания к младшему товарищу Тома продолжал:

– Любишь лошадку, верно? И кличку ему чудн'yю дали. Датчанин – такое нечасто услышишь.

– Ну да, причем никто не знает, откуда она взялась, эта кличка. Это самый добрый конь из всех, уверяю тебя! И красивый – гнедой, с белой отметиной на лбу.

Голос мальчика приобрел мечтательные нотки. Он представил себе огромное небо с бегущими по нему облаками, живописные холмы… Призвав на помощь воображение, юный Пьер представил своего обожаемого Датчанина скачущим галопом посреди бескрайнего луга, покрытого яркой зеленой травой.

– Я часто думаю, что, как только разбогатею, сразу выкуплю Датчанина у компании, и он до старости будет жить на свежем воздухе, на свободе! Поднимется из шахты благодаря мне!

– В это нужно верить, Пьеро, правда, оно того стоит! – подал голос Тома.

– А что, если Датчанина тоже убило? В шахте их двенадцать – лошадей, которые таскают уголь. Дюжина бедных животных, которые годами не видят света! Меня мутит от одной мысли!

Пьер умолк. Он всегда охотно помогал кормить рудниковых лошадей – шестерых крепких кобылок среднего размера и шестерых меринов, в числе которых был и его любимый Датчанин, – и ухаживать за ними. В шахте также держали пару зябликов в клетке из ивовых прутьев. Если, неровен час, содержание монооксида углерода в воздухе повышалось, птицы топорщили перышки, что служило для людей предостережением.

– Так уж повелось, малыш. Не нам менять этот мир. Кстати, как там твоя нога?

– Говорю же, правую я совсем не чувствую…

С болью в сердце Тома начал ощупывать тело мальчика: сначала торс, потом ноги. Когда очередь дошла до правого колена, его пальцы наткнулись на плотную массу камней. Он попытался убрать тот, что покрупнее, но отвалить его в сторону не хватило сил.

– Извини, малыш, ничего не выходит! – признался он. – Одному тут не справиться. А пока ждем подмогу, поболтаем о том о сем. И помолиться не помешает. Да подольше, от всего сердца!

С самого рассвета город затянуло густым туманом, которому вторил моросящий, пахнущий морем дождь. В трех шагах ничего нельзя было рассмотреть. Коричневая мостовая блестела от влаги, городской шум звучал приглушенно, словно бы издалека. Посреди сероватой неопределенности временами возникало темное пятно автомобиля. Машины двигались медленно, с включенными фарами, и были похожи на сказочных чудовищ с огромными желтыми глазами.