Шрифт:
И это я выслушиваю в двадцать пять лет!
– Ко мне кто-нибудь...
– спросил я, но не выдержал, и замолк на полуслове.
В горле возник ком. И, с удивлением даже для себя, я вдруг ощутил, как по щекам текут горячие слезы...
4
Ко мне никто не приходил. Точнее, пришла как-то девушка (Анька?!), но, выслушав лечащего врача, ушла, не оставив ни контакта, ни имени.
– Как она выглядела?
– спросил я.
Медсестра, меняющая подо мной постель (эта унизительная процедура теперь стала для меня сущим, но повседневным кошмаром!), пожала плечами.
– Красивая. Высокая. Блондинка.
Аня...
– Да зачем оно тебе надо?
– отводя взгляд, спросила медсестра.
– Дура она, и забудь.
– Почему дура?
– упрямо возразил, даже как-то наслаждаясь самоистязанием.
– Ее можно понять. На кой черт ей теперь такой обрубок мяса, как я?
Медсестра посмотрела мне прямо в глаза. Я не выдержал ее искреннего сочувствия, эта жалость жгла, жгла, черт подери, как раскаленный металл!
– И ты дурак, - прошептала она со вздохом.
– Но у тебя еще все будет хорошо, мальчик. Я верю.
Стыдно, но я зло рассмеялся и ответил что-то матерное. Впрочем, эта немолодая женщина виду не показала, что обиделась. Молча закончила работу, подстелила новую пеленку и ушла. А я закусил кулак до крови, до ломоты в зубах, и тихо выл по-звериному... и дело было не в том, что боль вернулась, и уже тем более не в том, что Анька предала. Нет! Казалось, что и без того тесная палата сужается, душит, вот-вот раздавит!
А у меня больше нет ни единого шанса спастись.
5
Когда настало время выписки, свершилось странное чудо. То ли страна у нас стала такой богатой со своей бесплатной медициной, то ли еще что, но дикий счет в триллион рублей мне вручать не стали. Оказалось даже, что в мое распоряжение теперь поступает вполне сносное инвалидное кресло.
Едва увидел это сиденье на колесах, - закрыл глаза и прикусил губу. Так, чтобы никто больше не видел, что именно я на самом деле чувствую. Ведь отныне эта гребанная колесница со мной навсегда!
Обрубок, кусок человека, который даже задницу себе нормально подтереть не может!
Инвалид...
– Вас отвезет домой наш водитель, - сообщил доктор.
– Удачи вам, Илья. От всего сердца.
6
Прошла неделя. Неделя дождей, бессонницы и судорожного глотания антидепрессантов пополам с обезболивающими. Единственный визит мне нанесли полицейские. Они и в клинику проходили, но там им со мной разговаривать запретили.
Честно говоря, не особо запомнил, о чем беседовал со стражами порядка. А, когда они ушли, я вновь вернулся к ритуалу самоистязания.
Часами сидел напротив зеркала в прихожей, разглядывая свою физиономию. Отеки уже стали спадать, только синяки под глазами еще были отвратного черно-желтого цвета. Я поправлялся. И все же было кое-что другое, что уже никогда не вернется в норму - мерзкий, ненавидимый мною обрубок ноги. Уродливая насмешка судьбы!
7
В телефонной трубке длинные гудки. Потом, наконец, на том конце провода раздается знакомый голос Ольги Ивановны.
– Алло?
– Здравствуйте, - говорю, - Аня дома?
Молчание. Черное проклятое молчание.
– Илья?
В голосе Анькиной матери уничижительная жалость и какое-то неудобство, словно я прилюдно высморкался или испортил воздух.
– Здравствуйте, - повторяю.
– Аня дома?
И вновь пауза. Через секунду голос Ольги Ивановны меняет тембр.
– Илюша, а ее нет. Знаешь, она ведь теперь учится в Москве, и...
Я кладу трубку. Я чувствую, что это ложь. Она мне врет. Но, странное дело, я ненавижу за это не ее, а себя.
На что я надеялся, кусок говна?! Анькины родители еще в девяностых звались новыми русскими, со всеми им положенными квотами, достижениями и регалиями в виде заводов, огромных поместий, гаража из пяти машин премиум-сегмента. Теперь они бизнесмены, Ольга Ивановна стала знаменитой светской львицей, Аня же - для кого-то выгодной партией, но суть от этого не поменялась.
На меня всегда в этой семье смотрели косо и с удивлением, как на забавное недоразумение. Сирота, пусть с приличным образованием, некурящий и непьющий, но зато бедный. А в наше время это все равно что бельмо на глазу. Издали видно.
Так с чего я решил, что между нами с Аней будет что-то серьезное?
Нет, Аня права, что ушла. Мне двадцать пять; ей двадцать два. Что она будет делать с обрубком, который и в сортир не может сходить без посторонней помощи?! Я - тупой и наивный дебил.