Она прошептала эту фразу так тихо, что Роланду пришлось сильно напрячься, чтобы услышать.

– И как долго это продолжалось, Кэтрин? – спросил он. Кэтрин закашлялась, но тут же собралась и продолжила достаточно связно, как будто смогла саму себя одурачить, сказав себе, что все под контролем:

– Ну, если поразмыслить, получается, что с того момента, как мы познакомились. Сначала это были всякие пустяки: Марку не нравились мои одежда, прически, круг людей, с которыми я общалась. Он поставил крест на моей карьере преподавателя английского, о чем я очень жалею. Муж сломал и выбросил все, что у меня было до нашего знакомства, отслеживал, с кем я разговариваю по телефону и тому подобное. Постепенно отлучил меня от моей собственной семьи. Все действия моего мужа были направлены на то, чтобы выбить меня из равновесия и максимально подчинить себе, убрав с дороги всех, кто мог бы прийти мне на помощь, и разрушив мою самооценку, так что, когда он перешел к настоящему насилию, я уже была в позиции жертвы и осталась совершенно одна. Я не могла самостоятельно принять какое-либо решение, настолько Марк меня запутал. Я была просто лишена права голоса. По крайней мере, так я себя ощущала.

– А то, что вы называете «настоящим насилием», и как долго продолжалось это?

– Дайте-ка подумать… Пожалуй, с тех пор как я была беременна Домиником.

– Которому сейчас шестнадцать? – уточнил Гиринг.

– Да, все верно. Хотя это кажется невероятным! Шестнадцать лет… как все быстро летит, правда же? Наверное, у вас с Софи то же самое. Иногда мне кажется: вот только вчера я гонялась по всему дому за моим пухлым малышом, а потом отвернулась на секунду – и вдруг он уже не ребенок, а самостоятельный человечек с гордым названием «подросток». Извините, Роланд, я немного ушла от темы, да?

Кэтрин посмотрела на следователя, понимая, в каком затруднительном положении тот сейчас оказался. Она знала, что все это звучит неправдоподобно, даже безумно… Ведь она говорила о Марке Брукере, директоре академии! Кэтрин знала, что и Роланд, и все остальные считали ее мужа человеком, готовым помочь в трудную минуту и сгладить напряженную атмосферу удачной шуткой. И такие сведения о Марке они все точно сочтут шокирующими. Интересно, что подумает его секретарша, Джудит? Кэтрин улыбнулась про себя, подумав, как бы Джудит отреагировала. Наверняка та бы сказала: «Но ведь Марк не был похож на плохого человека, он же был почти идеален…»

Кэтрин надеялась, что со временем, когда станут известны все факты, многие задумаются: если ее жизнь была столь идеальной, как думал Роланд и все вокруг, зачем тогда она убила своего мужа? Зачем нужно творить весь этот кошмар, а затем самой прийти и требовать наказания, что за глупый спектакль? Если только она не сошла с ума, конечно. Но Кэтрин была полна решимости доказать: если у нее и есть какие-то проблемы, то уж точно не с головой.

Роланд глубоко вздохнул и приготовился выслушать заново ответы на все свои вопросы.

Семь лет назад

В тюрьме Марлхэм тишины не было никогда. Ее все время что-то нарушало – либо вечно гудящий телевизор с бесконечными тупыми мыльными операми, либо крики, смех и ругательства, которые, судя по всему, сами по себе тихими быть не могли. Кейт, как ее прозвали здесь, по собственному опыту знала: даже самые отборные ругательства кажутся куда более угрожающими, если произносятся тихо, медленно и совсем рядом, так чтобы действительно пришлось слушать и слышать. Громкие разговоры – для новичков.

Не унимались обитатели тюрьмы и ночью – в камерах шумно рыдали новоприбывшие. От этого вечного плача у Кейт сердце сжималось – женщина не могла перестать видеть в каждой из этих плачущих девушек черты собственной дочери, Лидии, и ей хотелось обнять и утешить их. Вопли прерывались глухими ударами – несчастные били обувью и расческами о металлические решетки и кровати, выбивая зашифрованное морзянкой «вытащите меня отсюда, я хочу домой! Пожалуйста, выпустите меня…».

В предрассветные часы зачерствевшие за годы работы в тюрьме надзирательницы и уставшие заключенные прикрикивали на особенно буйных: «Успокойтесь, заткнитесь и погасите этот чертов свет!» Когда заключенные наконец утихомиривались, а надзирательницы удалялись к себе в каптерку, оживало само старое здание тюрьмы. Скрипели и стонали трубы, установленные еще в Викторианскую эпоху, дрожали и трещали древние радиаторы, поскрипывали лампочки в патронах, а ветер свистел в щелях между рамами. Для Кейт весь этот шум, от которого невозможно было никуда деться, стал одним из главных недостатков жизни в Марлхэме. К такому женщина оказалась совсем не готова. Да, она мысленно приготовила себя к отсутствию свободы и ощущению постоянной скуки, но такие мелочи, как постоянный шум, стали для нее куда более сильным потрясением. Разочарование Кейт складывалось из совсем мелких неудобств. Например, каждое утро женщине приходилось втискивать ступни в ссохшиеся, задубевшие носки, крайне неприятные на ощупь. Но больше всего ее беспокоило то, что она не могла приготовить себе чай с утра. Кейт ненавидела то холодное, мутное варево, которое здесь подавали три раза в день, и даже спустя три года пребывания в тюрьме женщина еще не могла к нему привыкнуть. Впрочем, не то чтобы она мечтала вернуться на собственную кухню в Маунтбрайерз – вот уж точно ни за какие коврижки.

Когда Кейт только привезли в Марлхэм, необходимость изучать распорядок дня, негласные правила и собственный язык этой чуждой для нее среды были сущим мучением. Большая часть ее «обучения» состояла в наблюдении за другими заключенными и попытках повторить их реакцию на звонки и неразборчивые крики.

Кейт отметила для себя, что все новоприбывшие разделились на две категории: те, кто шел против системы, несправедливо поместившей их сюда, прочь от счастливой жизни, не упускавшие ни единой возможности закричать, выразить протест или подраться с кем-то; и те, кто, как и сама Кейт, вел себя так смиренно, что это наводило на мысль – тюрьма может действительно защитить от того, что навредило им извне.

В первые недели своего заключения Кейт приходилось постоянно напоминать самой себе, где она и почему здесь оказалась. Все было так, как когда-то ей пытался подсказать Роланд: какое-то помешательство, временное или окончательное. Всего за несколько часов она стала одиночкой, вдовой и убийцей. Ее увезли прочь от собственных детей, а тело Марка лежало в морге.

Доминика и Лидию забрала сестра Кейт, Франческа, она увезла их к себе в Хэлтон, в Северный Йоркшир. И теперь и днем, и ночью Кейт внезапно ощущала приступы беспокойства – как там ее дети, все ли у них в порядке. Женщина не могла вспомнить, рассказывала ли когда-нибудь Франческе, что у Доминика аллергия на орехи кешью? А если он случайно съест их, вдруг у него не будет с собой «эпипена»? Несколько дней Кейт преследовал ужас перед возможными последствиями; думать ни о чем другом она просто не могла. Если бы Кейт была способна мыслить рационально, то поняла бы, что ее сын уже достаточно взрослый, чтобы напомнить своей тете об аллергии, но вряд ли можно заставить мыслить рационально человека, пытающегося справиться с болью разлуки.