– О, бедная миледи, – посочувствовал Императрице Достий, очень живо вообразивший, до чего может дойти дело, если запереть неистовую Георгину в четырех стенах, да еще и надолго.

– Ну вот, она и зазывает к себе: пишет, мол, уж и не помнит, когда слышала человеческий голос, охота ей словом перемолвиться.

– Прямо-таки не помнит?- сощурился Бальзак.

– Именно. Есенка-то не говорит, а всю прислугу Герге выставила, чтобы никто не проболтался об истинном положении вещей. И кстати… – Наполеон вдруг задумался, нахмурясь. – Я знаю и еще одну причину, чтобы ответить на это приглашение согласием, – он выразительно поглядел на Бальзака, будто передавая сообщение без слов, и тот медленно кивнул.

– Да, – вслух обронил он. – Это имеет смысл.

– Что ж, тогда хорошо: я отпишу Герге, чтобы ждала нас. Скажем, через пару недель.

– Ваше отсутствие здесь не будет нежелательным?

– В сочельник-то? Шутишь? Каждый год одно и то же: все из дворца по домам разъезжаются, а мы с тобой, почитай, в одиночку кукуем. Ну, кроме того случая, ты помнишь…

– Не напоминайте, – передернул плечами Советник. – И думать о нем не хочу.

– Ну вот… Кстати, а вы чего сидите, как усватанные? – это Его Величество уже обратился к своим церковным друзьям. – Будто вас это не касается!..

– А разве касается? – сдержанно поднял брови Теодор.

– А ты, стало быть, хочешь все праздники тут пересидеть, в холоде и одиночестве, так, что ли?

– Не думаю, чтобы миледи Георгина в своем письме имела в виду нас, а…

– Ай, брось, – отмахнулся Наполеон от этих слов. – Ваш гениальный император уже все обдумал. Герге чем больше народу, тем лучше: она гостей любит, ей в радость и языком потрепать, и силой померяться. Небось, будет тебя уговаривать одолжить ей твою одежду…

– Это еще зачем?!

– А чтобы на охоту сходить: пусть все думают, это императорский духовник с двустволкой по лесу бродит, – по лицу Наполеона было невозможно понять, шутит он или говорит всерьез. Достий же попытался себе вообразить, какова Загория будет зимой. Летом-то понятно, цветущая, медом пахнущая, а под снегом каково ей?..

Однако, прошло всего пару дней, и Достий понял, что вскоре ему удастся сравнить свои представления с реальностью: Его Величество твердо вознамерился ехать и не собирался никого из близких оставлять в столице.

– Почем я знаю, кто что выкинет, пока я буду далеко, – рассуждал он. – А ну как кто-то затеет какую пакость, да вас вовлечет? А вы народ к интригам непривычный, оно вам надо, в эдаком болоте возиться?

Достий совершенно уверенно решил, что не надо – и того же очевидно мнения был и Теодор. Поэтому в назначенный срок они были готовы, и отправились уже знакомым Достию первым курьерским – до той самой станции, где некогда они посмеивались над причудами загорской княжны, что отдала столичную карету хозяину лесопилки, дрова возить.

Уж на этот раз путешествие их проходило без приключений: как будто, подумалось Достию, у него случились каникулы, как у школяров на праздники. Тем не менее, незадолго до отъезда начался зимний пост, что предварял смену года. Как водилось у них уже не первый год, Достий с отцом Теодором проводили это время в целомудрии и воздержании. Достий за собой лишь замечал, что ему это не в тягость, достаточно было, что любимый рядом. Они со святым отцом в поезде день-деньской то читали, то тихо беседовали, не мешая своим соседям за стеной – там все продолжалась работа, и ни разу их покой не был нарушен звуками, свидетельствующими о том, что их спутники решили сделать перерыв. Даже по ночам не будили чужие сладостные исступленные стоны – а когда случалось проходить мимо соседней двери к ватерклозету, то было видно, что и Наполеон, и его Советник усердно что-то строчат, время от времени передавая друг другу какие-то бумаги и указывая отдельные места. Обмениваются деловитыми кивками и тихо беседуют, занятые важным трудом. Достий даже ощущал от такого положения дел некоторую досаду – почему-то воображалось от этого, что каникулы только у них с отцом Теодором, а спутники вынуждены продолжать трудиться. Он надеялся, что уж по прибытии все изменится – так соскучившаяся миледи и даст им погрязать в бумажной работе, как же…

Когда спустя положенный срок они очутились на станции, то оказалось, что они не будут путешествовать одни – так как путешествие вполне официальное, их сопровождал небольшой гвардейский эскорт, который Наполеон рассчитывал оставить в поселении, чтобы лишних глаз и ушей было поменьше. Их проводили, впрочем, до самых ворот усадьбы загорских князей, отсалютовали и ретировались – встречала их одинокая фигурка в белом пушистом полушубке, в которой Достий насилу узнал Есенку. Она приплясывала от нетерпения у ворот, явно загодя высматривая гостей, а когда те, наконец, объявились – едва дождалась, когда уберутся посторонние, чтобы без стеснения повиснуть у всех на шее, болтая ногами. Не умея выразить радость от встречи иными путями, лишь обнимала и улыбалась, бросая торопливые взгляды – читала по губам приветствия.

Затем, когда радость ее немного улеглась, Есенка проводила их внутрь, в знакомую уж Достию трапезную. Еще в коридоре витали доносимые оттуда аппетитные запахи – а едва войдя, Достий понял, что Георгина, оставшаяся в полнейшем одиночестве, не морочила себе голову с кухней, приспособив для поварских целей камин. Там как раз сейчас поджаривался внушительный окорок, который хозяйка периодически поливала вином – чтобы придать мясу мягкость и пряность. Однако, заслышав у дверей шум, бросила свое занятие и поспешила поздороваться – и по ее сияющим глазам Достий понял, как же ей не хватало человеческого общества. Она сгребла в медвежьи объятия его, обменялась привычными колкостями с Советником, дружелюбно ткнула кулаком в бок Наполеона, и замялась только дойдя до святого отца. Оно-то и понятно, подумал про себя Достий. Прежде им почти не доводилось общаться иначе, как по делу, и Георгина не знала, как правильно встретить этого человека. Неловкость разрешил Его Величество.