Шрифт:
Им уже теперь приходится часто отвлекаться на предварительные слушания. Обеих вызовут для дачи показаний, когда дело дойдет до суда – если только им к тому времени не исполнится восемьдесят, – и Инара уже обещала другим девушкам, что будет там, когда придет их очередь.
Сколько бы он ни слышал доказательств особой роли Инары, роли матери семейства, в голове у него это никак не укладывается. Все равно что увидеть питбуля в балетной пачке. Бабочка в боксерских перчатках.
После двух остановок – заправиться и перекусить – подъезжают к церкви. Автомобилей на стоянке немного.
– Мы не рано? – сонно спрашивает Рамирес, протягивая руку за сумочкой – надо успеть привести себя в порядок, нанести макияж.
– Чуточку, – отзывается Вик.
Рамирес еще не совсем проснулась, но Эддисон слышит в ответе кое-что еще: Вик не ждет большого стечения народа. Щелчок – Блисс расстегивает ремень, пряжка глухо ударяется о дверь.
– Я же тебе говорила. Кобияшисы – те еще задницы. Они и похороны не устраивали бы, если б самоубийство не попало в новости.
Эддисон оглядывается. Инара знала Терезу лучше, чем Блисс, но сейчас она смотрит в окно на обшитую белыми панелями церковь.
Все выходят из машины и потягиваются. Вик берет руку Блисс и цепляет за свой локоть. Они вместе идут к двойной двери. Отчасти дело в манерах – Марлена воспитала джентльмена, – но Эддисон готов поспорить на месячную зарплату, что Вик надеется укоротить Блисс, если той вздумается поболтать. Рамирес еще раз смотрится в тонированное окно и спешит вслед за парой.
Брэндон не торопится. Прислоняется к бамперу, оглядывает баптистскую церковь. Если не считать пространства перед дверью, здание окружено клумбами с густыми, темными кустами. Полоса между кустами и пожухлой травой усыпана сосновой щепой. Цветочные клумбы. Да, возможно, церковь выглядит симпатичной – вся в цвету, – но мысли поворачивают к Саду, к тому, как, по словам очевидцев, он выглядел перед взрывом… Черт, есть ли что-нибудь, чего это дело не касается?
Эддисон был на стольких похоронах, что и не сосчитать, и все же каждый раз…
Рядом с ним к капоту прислоняется Инара. С загнутого крючком мизинца свешивается черный с золотом браслет.
– Знаешь, тебе ведь необязательно быть здесь.
– Да я… – Он останавливается, сглатывает рефлексивное возмущение, потому что это Инара. Инара, которая всегда имеет в виду то, что говорит, но обычно не то, что от нее ожидают.
Он действительно вовсе не обязан быть здесь. В Бюро нет ни требования, ни приказа, ни согласованной общей линии, ничего официального, что обязывает его присутствовать на похоронах девушки, покончившей с собой, потому что разорванные в первый раз швы оказались слишком слабы, чтобы сшить все это во второй раз. Сюда его привел некий личный кодекс, тот принцип, согласно которому он встречает лицом к лицу любые ужасы, потому что это правильно.
Таков его выбор.
Брэндон смотрит на нее – и обнаруживает, что и она смотрит на него, но мысли ее глубоко скрыты, и прочитать их невозможно. Инара научилась этому не в Саду и не после. Так было всю ее жизнь.
– Спасибо.
– Осторожно, Эддисон, – дразнящим тоном говорит она и шутливо поднимает руки. – А то ведь кто-нибудь услышит и подумает, что я тебе почти нравлюсь.
– Почти, – соглашается он. Застигнутая врасплох, Инара улыбается.
Эддисон не предлагает ей руку, да она и не ждет от него такого жеста. Оттолкнувшись от машины, они вместе идут в церковь, сознавая, что эти похороны Бабочки почти наверняка не последние, но, возможно, самые трудные.
Для Инары это, может быть, самые тяжелые похороны, точка, – но Эддисон слишком хорошо сознает, что весна уже близко. Убийца Чави Шравасти и других девушек убьет снова, реагируя на триггеры [11] , назвать которые ФБР не в состоянии, и для Эддисона, Вика и Рамирес это прощание не последнее. И провожая следующую жертву, он будет в глубине души испытывать облегчение оттого, что это не Прия, и потому чувствовать себя мерзавцем.
Мне понадобилось пять лет, чтобы реальность смерти Чави дошла до самого моего нутра, но воспоминания по-прежнему кровоточат, и я вырываюсь из ночных кошмаров в поту, с надорванным от крика горлом. Прекратится ли это когда-нибудь? Не знаю. Мама трясет меня; я просыпаюсь в ее объятьях, не сразу понимая, что мне ничего не угрожает, что я в своей кровати, в нашем арендованном доме в Хантингтоне, вдалеке от той церкви в предместье Бостона, где я в последний раз видела сестру. Кошмары не укладываются в какую-то схему, угадать, что провоцирует их, невозможно, но случаются они достаточно часто, так что мы выработали определенный порядок действий в таких ситуациях.
11
Триггер (в психологии) – событие, вызывающее у душевнобольного человека внезапное повторное переживание психологической травмы.
Пока я принимаю прохладный душ, мама снимает влажные от пота простыни и спускается вниз, в прачечную, а когда возвращается с двумя чашками чая, я уже сижу в постели в свежей пижаме. Никто из нас не хочет, чтобы после таких снов я оставалась одна, но я знаю, что не усну снова, и не хочу лишать сна ее, так что чаепитие – наш компромисс. Мы смотрим DVD, и мама отрубается уже на середине первой серии одной из программ «Би-би-си нейчур». Я принесла в мамину комнату свой дневник, но писать не тянет. В десятках тетрадей – годы кошмаров, и рассказ о еще одном ничем не поможет.
Разве что рассказать о нем не Чави, а кому-то другому…
Письмо Инары выглядывает из верхней тетради, где оно и обитает последнюю неделю. И, кажется, теперь я знаю, как на него ответить.
Дорогая Инара,
Моя сестра Чави умерла в понедельник, через два дня после моего двенадцатого дня рождения.
Ей было семнадцать.
Мы праздновали весь уикенд. Субботу провели в ближайшем парке. Вообще-то это церковный двор, но церковь запуталась в налогах и неплатежах, потеряла право владения, и наш квартал вроде как… прибрал его к рукам. Все было в цвету, и день прошел весело, с играми и вкусностями. Из нашего квартала пришли не все, но большинство. В воскресенье праздник продолжился в кругу семьи – готовили любимые блюда, смотрели любимые фильмы. Из дома вышли только один раз – мама и Чави отвели меня в молл, проколоть нос. Папа с нами не пошел – в знак протеста. Мои родители родились в Индии и выросли в Лондоне, и он всегда утверждал, что отказ от культурной общности означает также и отказ от ее признаков.
В понедельник мы пошли в школу. Обычно после занятий Чави заезжала за мной, и мы вместе возвращались домой, но в тот день у меня было собрание, а у Чави – семинар. Она пользовалась большей свободой, чем ее одноклассники, потому что никогда ею не злоупотребляла. Всегда ставила маму в известность, когда приходила куда-то или уходила, всегда предупреждала, если ее планы менялись. Всегда.
Когда Чави сообщила эсэмэской, что будет дома к девяти, мы нисколько не сомневались, что так оно и будет, но ни в девять, ни позже Чави не вернулась.
В десять она тоже не пришла.
На звонки и эсэмэски не отвечала, и это было совсем на нее не похоже. Мама стала звонить другим, тем, кто занимался с Чави на семинаре, но все говорили одно и то же: в восемь она вышла из кофейни и поехала на велосипеде в обычном направлении. Один из мальчиков предложил подвезти ее, но Чави отказалась. Она всегда отказывалась, когда этот мальчик предлагал что-то, потому он был в нее влюблен, а она ничего такого к нему не чувствовала. Мы с мамой забеспокоились, а папа над нами смеялся. Говорил, что Чави – обычный тинейджер и никогда больше так не поступит. Но все равно на нее это было не похоже…