Но такие тонкости я понимаю лишь теперь.

А тогда я изо всех сил старался не покраснеть от смущения, заглядывая в приоткрывшееся окно. Но не делать этого просто не мог.

Уже через несколько дней работы я рассмотрел Ольгу по-настоящему. Грудки ее были крошечными – как я знаю теперь, у женщин такой конституции они и не бывают большими – но невероятно совершенными по форме. И наверняка очень упругими, поскольку, не подвергаясь действию силы тяжести, они всегда глядели прямо вперед. Лишь когда Ольга склонялась сильнее обычного, они все-таки опускались. Но не свисали, а торчали под ее телом, как два маленьких нежных конуса, выровненные грузиками темно-розовых, почти коричневых сосков.

В общем, я уже знал Ольгину грудь, как свои пять пальцев…

…Пробираясь в разрушенную виллу, я пятился, держа ее руку. Она следовала за мной почти на четвереньках. Склонившись так, что открывшееся тело било по глазам наотмашь. Я почти догадывался, что сейчас можно все. И чувствовал, до какой степени хочу оценить на ощупь эту тайную упругость.

Выбравшись в пространство, я старался не поворачиваться к ней боком. Как будто в другом положении она могла не заметить моего неукротимого желания.

И… ничего не делал.

Несмотря на то, что женщина сама отправилась сюда со мной, я опять не предпринял ни одной попытки.

Моя золотая Тамара вселила уверенность в моей мужской силе. Но она оставалась чисто физической и не перешла на уровень сознательного. Настоящей решимостью я еще не обладал.

Мое тело горело, стонало и рвалось. Наверняка Ольга ощущала эти флюиды, окутавшие нас в тесном пространстве, и ждала чего-то от меня.

Но я боялся и ни в чем не был уверен.

Конечно, мне стоило хотя бы попробовать ее поцеловать. Или ненароком тронуть ее грудь и сразу понять, действительно ли она готова, или все лишь игра.

Я не сделал ничего.

Только жадно и бессильно пялился под ее футболку, пока она не выпрямилась.

Я был робок, застенчив и ни на что не годен, как старый тюфяк.

Проведя некоторое время в замке и подержавшись за ее руку, я вывел Ольгу обратно на простор пустынной улицы. Так и не прикоснувшись к ней по-настоящему.

Возможно, подсознательный страх вселяла трезвая мысль: если мое приставание будет отвергнуто, то рассыплются наши с нею, исключительные дружеские отношения.

Хотя нынешний опыт убеждает как раз в обратном.

Даже неудачная попытка по отношению к нравящейся женщине расставляет все точки над «i», делая дружбу еще более крепкой и доверительной.

Увы, повторить все с Ольгой по-настоящему я не смогу даже в своей следующей жизни.

Потому что не верю в реинкарнацию.

Впрочем, если допустить ее, то может оказаться, что исходя из свойств моей натуры, мою душу поместят в тело еще большего идиота. Который за всю жизнь вообще ни на что не решится и умрет девственником. Чтобы возродиться в очередной раз уже настоящим дубовым пнём.

Так что еще не все так плохо в моей жизни и судьбе…

День отъезда в Германию – который за всякими хлопотами казался недосягаемым – настал совершенно неожиданно.

Он был наполнен суетой, перетаскиванием припасов на вокзал и еще черт знает чем.

Но время не стояло на месте, и в конце концов день прополз и настал даже час отъезда.

Скорый поезд «Ленинград-Берлин» – «Schnellzug No 246», кажется именно 246, потому что обратно, я точно помню, он шел под номером 247 – в котором имелся Дрезденский вагон, отправлялся с Варшавского вокзала.

(Отмечу попутно, что в поздние годы я неоднократно отдыхал за границей, пользуясь воздушным транспортом, и скажу, что по ощущениям от приготовлений к отбытию, пересечению границы и прибытию в конечный путь перелет самолетом – ничто в сравнении с теми эмоциями, которые можно испытать, путешествуя на поезде…)

Меня пришла провожать целая толпа друзей. Я специально собрал всех, кого смог найти в непривычно душном и жарком июльском Ленинграде.

В этих проводах и мне и друзьям виделось нечто мифическое.

Мой отъезд за границу в 1983 году был событием такого невероятного уровня, что сегодня с ним не смогло бы сравниться ничего.

Впрочем, похоже, так чувствовали себя и остальные. Потому что провожали всех.

Около Ольги, кроме отца-моряка, терся какой-то длинный парень.

Когда поезд тронулся, я не удержался и спросил, кто это был.

Не сделав еще (и будто зная, что не сделаю вообще) ни одной попытки к сближению, я уже по-настоящему ревновал свою подругу к незнакомым мужчинам.