Терзает плоть металлом раскалённым,

Чтоб муками быть жертвы упоённым,

Чтоб музыкою стал кровавый плач.

Той музыкой, чьи ноты может быть

Столетьям не под силу будет смыть!

Листья, туманы, дожди…

Может быть, всё это снится?

Сердце моё, подожди,

Громко не надо так биться!

Жаться не надо в тоске…

Может быть сон на исходе?

Тихо туман по реке

К устью плывёт на восходе…

Нехотя солнце встаёт

И неохотно садится,

Серое небо плывёт

И всё не может пролиться…

Так, моросит кое-как,

Не отличишь от тумана…

Ночи ль сгущается мрак,

Или ещё слишком рано?

То ли тоска, то ли грусть

В лиственной бане-обмане?

Просто махнёшь: «Ну и пусть…»

И растворишься в тумане.

Нависли облака над зеленью полей,

Разбухли реки, жёлтый лист струится,

Мне с каждым днём прозрачней и светлей

И звездной пылью голова искрится.

О, Млечный Путь! Ступаю на тебя,

Путь жизненный пройдя до середины

И ты вселенской пылью осеня,

Меня ведёшь в небесные глубины…

Нависшее небо разводами серыми горя,

Застывшие будни вином горьковато-синильным,

А в тысяче метров волнистость бескрайняя моря

Сливается с небом дождём акварельно-чернильным.

Таков Петербург в осень года, незнамо какого,

Не знаю, зачем из себя изливаю всё это,

Печаль и тоска не оставили места живого

И чайки кричат, и шипит в сковородке котлета.

Нет смысла ни в чём – значит Вера оставила тело,

Остыло нутро, и глаза вдруг ослепли и уши

Оглохли и к чёрту немые, глухие сонеты!

Из башни смотрю – и как будто душа отлетела…

Я целыми днями читаю и бью лишь баклуши…

Я умер уже, но зачем-то всё жарю котлеты…

Над городом плывёт слепая тучность груд

И линии дождей секут его громады,

О, как же ты, Господь, невыносимо крут,

И как же я устал вымаливать пощады!

Я – серый призрак дня средь серости дождей

Над городом вишу, весь в серость погружённый,

И серый облик мой, всё тоньше и бледней,

Исчезнет навсегда, быть фоном осуждённый.

Небо блёклое тучи несёт,

Слёзы пресные льющие хладно,

Конец ознакомительного фрагмента.