Татьяне было не жаль – но только для мальчика. Она купила ему куртку, шапку, несколько брюк и свитеров, бельё, две пары сапожек. «Лыжи бы в школу новые… А то ходит хуже всех! И спортивный костюмчик с кроссовками – скоро снег растает, физкультура в зале будет. И компьютер нам бы, хоть старенький. Сейчас учиться-то без компьютера как?» – причитала Марина. И Таня покупала лыжи, спортивную форму, ноутбук, и даже новый диван в комнату Павлика – Фирзина так и жила в бараке, но клялась переехать при первой же возможности. Однако её стремление к халяве росло в геометрической прогрессии. И вскоре посыпались намёки на то, что ей, как матери, стыдно в старой куртке на родительские собрания ходить, и сапоги совсем разодрались, пока к сыну в больницу бегала, за три Караганды… Пришлось ещё раз объяснить Марине, что деньги будут тратиться только на ребёнка. Та проглотила. Но было видно – не поняла. И Татьяну всё чаще подмывало спросить: «Марина, а ты сама собираешься сына обеспечивать?»

Но она не спрашивала. А недовольство копилось.

Впрочем, умом она понимала: Фирзина просто стремится нахапать побольше, пока халява не кончилась. Злого умысла тут не было. Ну вот такой человек, с таким воспитанием. И потом, Татьяна ведь сама предложила помощь. А как известно, кто везёт – на того и грузят.

Сама же Фирзина грузила от души, а вот везти никого никуда не хотела. И все её разговоры о работе, и о том, как Марина на этой работе упахивается, на поверку оказались обычным трёпом. Она была ленива, как сонная улитка, и ещё глупее, чем казалась изначально – когда ни Татьяна, ни другие ещё не поняли, что она за человек.

А в то время Демидова лично отвела Марину в магазин своей знакомой, Юли Тяпкиной. Юля Фирзину взяла. Та честно ходила на работу, и, судя по её рассказам, волокла на себе всю торговлю. Татьяна была довольна. И даже начала думать, что Марина сможет позаботиться о сыне после больницы. А через недельку Татьяне пришлось позвонить той самой Юле по личному, дамскому вопросу – хотела прикупить белья, а на ее формы лучше было сделать заказ заранее. Подруга записала все Танины пожелания, а потом сказала:

– Слушай, мне неудобно, конечно… Но ты своей протеже вставь люлей, я её гонять заколебалась! – Тяпкина выражений не выбирала.

– А в чем дело? – ощущая неприятный холодок в груди, спросила Демидова.

– Да не хотят работать, мляди в шоколаде! Как товар таскать, так нам тяжело! А как получку – легко, небось? – кипятилась Юля. – Эта Маринка задницу лишний раз не поднимет, всё делает вид, что в кассе ковыряется, или товар вывешивает! А сама, чуть минута свободная, перед охранником жопой крутит. Вот вчера прихожу – как раз её смена была – а на двери табличка: перерыв пятнадцать минут, тоси-боси… Ладно, думаю. Пошла в кофейню, перекусить. Через полчаса прихожу – табличка висит! Потом Маринка выплывает, со стороны кинозалов – уж не знаю, может, и в кино успела сходить. Ага, а чё бы не развлечься? Это Тяпкина пусть аренду-охрану платит! Зарплату я ей, конечно, за тот день срезала. И вообще, хочу её полностью на сделку перевести. Может, тогда забегает.

– Юль, если честно, я в шоке, – призналась Татьяна. – Слышала бы ты, в каких красках она рассказывает, что плохо живет, денег нет, ребенка накормить нечем… Я её потому и привела к тебе. Думала: надо помочь человеку, любой может в трудную ситуацию попасть…

– Ой, Тань, это такая порода людей: всё ноют, ноют, а сами глазом косят – вдруг кто разжалобится, плюшку бросит!

– Не знаю… – с сомнением сказала Демидова. – У нас в отделении вроде выкладывается она. Работает, коллеги не жалуются.

– Это пока! – тоном пророчицы пообещала Тяпкина. Но, подумав, смягчилась: – Хотя, может быть, ей у меня еще непривычно… Всё новое, поди разберись – я же понимаю. Но отлучки эти… прям выбесили меня!

Скрепя сердце, Демидова всё-таки вызвала Марину на разговор. Но у той, конечно, была своя версия произошедшего. А на следующий день и санитарки с жалобами подошли: работать, говорят, совсем не хочет – только ноет да сплетничает, едва коллектив не рассорила. Демидова даже разбираться не стала – зачем? «Ну, вылетит с работы – её проблемы», – решила Татьяна. В ней уже не было ни капли жалости к Фирзиной, только раздражение с примесью недоумения: она что, вот так из своих проблем выкарабкиваться собирается? А вот Павлик… Чем ближе был день выписки, тем тревожнее становилось Татьяне.

Хорошо, хоть мальчишка окреп у них, отъелся. Ведь кроме больничного пайка – довольно скудного, что там говорить – он поглощал всё, что несли, с аппетитом голодного африканца. А несли ему всё, потому что мальчишку жалели – и полюбили даже. Не только Татьяна. Купченко с Тамарочкой просиживали в его палате часами напролет. Катя Пална забегала. Даже Инесса Львовна пару раз почтила своим присутствием, принося из дома то тающую во рту пастрому из индюшачьей грудки, то шикарнейшие расстегаи – с подушку высотой, никак не меньше.

И конечно же, приходил Залесский.

Вспомнив о нем, Татьяна чуть сникла, обняла себя за плечи – будто тень над ней прошла, окатив холодком. Она не понимала его поведения. Он, вроде бы, общался с ней как всегда – но того тепла, той невесомой, едва ощутимой близости, которая возникла между ними, когда он дождался её в палате с букетом роз, она больше не чувствовала. Наоборот – казалось, что он будто закрывается от неё. Выбрал дистанцию – и тщательно соблюдает. Зачем? «Неужели из-за того, что попросила отсрочить развод? – ломала голову Татьяна. – Но я же всё объяснила… Сказала, что из-за аптек. К тому же, Юра сам советовал мне договориться с мужем о разделе имущества полюбовно, на берегу – и только потом подавать документы в суд».