Напротив, я был любимым племянником процветающего торговца землей с важными политическими связями, восходящей научной звездой и одним из внутреннего круга в толпе. Я был настолько центральной фигурой, что вы могли отыскать всех остальных, настроив компас на макушку моей головы. По правилам, я никогда не должен был тратить свое драгоценное время и внимание на пустое место вроде Фоки. Но тогда он мне нравился.

Его вышвырнули с вечеринки как раз, когда я пришел. Он был в агрессивно-пьяном состоянии, и причиной его изгнания, как я выяснил позже, было то, что часть его рвоты не попала на туфли, а оказалась на платье хозяйки, от которого он стремился ее избавить, несмотря на все протесты, когда его пищеварительная система предала хозяина. Два лакея вынесли его на улицу – он не касался ногами земли, пиная воздух, словно висельник – и аккуратно бросили в большую коричневую лужу. Он сидел в ней, не знаю, пять секунд; затем он встал, слегка нетвердо, но с определенной врожденной грацией и достоинством, будто кот; затем покачнулся и врезался в стену.

Люди, с которыми я был, прошествовали мимо него с выражениями лиц «не смотри на него, ты не знаешь, где он был». Но он улыбнулся мне – я хорошо его видел в свете фонаря – и его лицо говорило: пожалуйста, не думай обо мне слишком уж плохо, это не самый мой лучший момент. Я усмехнулся в ответ, и он снова рухнул.

В следующий раз я встретил его на одной из лекций Менесфея о Стратилиде. Я терпеливо сидел, формулируя в уме вопрос, который бы безо всяких сомнений продемонстрировал любому наблюдательному свидетелю, что я в десять раз сообразительней Менесфея и как минимум в три раза умней Стратилида. Я наносил последние штрихи, когда старый дурак закончил говорить. Фока встал без промедления и задал именно тот вопрос, что я собирался.

Ну, не совсем тот. Даже близко не столько же краткий или элегантно составленный. Но он заметил те же слабые места в логике, что и я. Менесфей бросил на него взгляд и сказал: «Вообще-то, это не настолько идиотский вопрос, как кажется», а затем приступил к ответу, который мне бы было очень тяжело парировать. Я был благодарен Фоке за спасение и впечатлен тем спокойным, доброжелательным изяществом, с которым он принял избиение. Я спросил нескольких людей, кто этот парень, который задал вопрос, и они мне сказали. Я устроил ему приглашение на вечеринку, куда отправлялся сам, и демонстративно с ним беседовал; мы полчаса проболтали об этическом позитивизме, потом сбежали с вечеринки и отправились пить. У него не было денег, так что я одолжил пол-ангела.

Год спустя началась чума. Она убила девять из одиннадцати предшествовавших Фоке кузенов и моего дядю, который оказался на грани банкротства. На самом деле он был аферистом со значительными способностями, но ограниченным интеллектом; он не предусмотрел изъян в своей схеме, который обрушил бы все махинации на его голову в течение месяца, если бы он не умер раньше. До моих выпускных экзаменов оставалось полгода; у меня был полный сундук одежды, который домовладелец изъял в счет ренты, пять дюжин книг и четыре ангела наличными.

Я не устаю поражаться, насколько адаптивной может быть социальная геометрия. За пару дней из центра круга я превратился в бесконечно далекую от его окружности точку. Я даже не мог подойти к своим старым друзьям достаточно близко, чтобы попросить денег, а нувориша Фоки не было в городе, он уехал в столицу на похороны. Мой наставник, который мной восхищался и ненавидел, устроил меня разнорабочим. Я остался и превратился в невидимку.

И что? Тоже мне проблема. В любом случае я выучил важный алхимический урок: каталитическое воздействие золота на процесс перехода от редкого и драгоценного к шлаку, изменчивость всех вещей. Были и другие вещи, которым я научился: как передвигать тяжелые предметы, как подметать полы, убирать, стоять совершенно неподвижно и беззвучно на протяжении трех часов, чтобы тебя не заметили. Все пригодилось, гораздо полезней в дальнейшей жизни, чем материалы лекций. Я считаю, что мы – сумма всего произошедшего с нами, хорошего и плохого. Конечно, это обычное для алхимика дело – рассматривать людей как компиляцию ингредиентов, скомбинированных и среагировавших в процессе. Суть в том, что если вы упустите один из ингредиентов, даже если – особенно если – он нестабильный или токсичный, вы получите другой результат. Если эксперимент прошел хорошо, значит вы не можете сказать, что определенный ингредиент или процесс был плохим. Если вы закончите с результатом, подобным моему, - ну, хороший и плохой по определению ненаучные термины. Что важно, так это цель эксперимента и можете ли вы ее достичь.

По всем разумным меркам, Фока был успешным экспериментом. Он начал как мусор и закончил чистым золотом в тигле. Другой мог бы отпраздновать свою внезапную, неожиданную трансформацию в наследника скоротечной резней каждого, кто высмеивал и презирал его, когда он был никем; это повлекло бы за собой исчезновение девяноста процентов университета Элписа, одако семья Фоки занималась подобными вещами столетиями, и кажется никто из-за этого хуже о них не думал. Но Фока был не таков. Он простил своих врагов и вознаградил друзей, кроме меня. Не поймите неправильно. Он хотел помочь. Он довольно усердно пытался выяснить, что со мной случилось. Но к тому времени мой наставник умер (чума; Элпис сравнительно мало пострадал, но он был одной из жертв), и никто обо мне не знал, да никого я и не волновал. Я работал и занимался в библиотеке, когда студенты отправлялись в постель или пили, без малейшей идеи, что Фока пытался меня отыскать, пока я не вляпался в неприятности и не был вынужден покинуть город.

История много хорошего скажет о Фоке: как он ограничил власть провинциального дворянства, закончил войну с Аммагином, взял общественные финансы под контроль. По правде говоря, история будет его любить. Не важно с какой стороны власти, у них будет кусочек Фоки, за который они смогут ухватиться и сделать собственным. Оптиматы будут восхищаться тем, как он разрушил власть рабочих гильдий и поддерживал свободную торговлю, в то время, как Стремление будет поклоняться ему за меры по социальному обеспечению и земельные реформы. Они будут бесконечно спорить о том, в чем был его настоящий план, на чьей стороне он был на самом деле, и никогда не приблизятся к правде даже на плевок, поскольку история отказывается признавать возможность великих событий и перемен долгосрочной значимости, произведенных только потому что однажды существовал абсолютный монарх, который попросту не мог определиться. Его намерения всегда были хорошими. В чем он был удачливей своих собратьев-альтруистов, так это в том, что он как-то ухитрялся преследовать добрые намерения, не нанося невосстановимый ущерб всем и каждому вокруг. Правда в том, что он был простофилей, по сути порядочным человеком, рожденным далеко от опасных границ пурпура, он старался чтобы все потихоньку работало, так чтобы ничто не отвлекало его от важнейшей миссии в жизни: открыть или, более реалистично, проспонсировать открытие секрета превращения неблагородного металла в золото. Если я когда-либо закончу свое «Идеальное государство» (начал десять лет назад, заплатили авансом, потратил деньги), я вставлю его где-нибудь в качестве образцового аристократа: человека, который правит хорошо, поскольку он не очень-то и хочет править.

– Привет, Фока, – сказал я.

Он поднял голову от бумаг, которые читал.

– Какого черта это было? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Извини, – сказал я. – Думал…

– Нет, – сорвался он, – ты не думал, вот в чем дело. Проклятье, я написал тебе письмо. А ведь предполагается, что ты умный.

Я сел. Стражнику это не понравилось, но Фока не обратил внимания.

– Понимаешь, – продолжил я. – Я подумал, что ты можешь, ну, обвинить меня…

– Правда? – он смотрел на меня с обидой и злостью. – Сколько мы друг друга знаем?