— Так, — сказал Ганглери, склоняясь надо мной. – Гости в моей долине редки, но интересны неизменно.

— Вас бесполезно просить так не делать, да? – пробормотала я, глядя на свою ладонь так, словно впервые ее вижу.

— Именно. Ты понимаешь, что произошло?

— Нет.

— А хочешь понять?

— Нет!

— Почему, девочка?

Маг сел рядом со мной, взял мою руку в свою и начал рассматривать то место, к которому прикоснулся огонь. Но делал он это, кажется, больше для вида – слишком уж резко прекратился приступ паники, который уже готовился меня скрутить.

— Впрочем, можешь не отвечать. Я понимаю. Для тебя магия – это, прежде всего, боль.

— Нет, почему же, — слабо возразила я. – Магия – это вообще удивительная вещь, которая многому может помочь, и…

— Да, но для тебя это – боль. Для тебя это неволя и оковы. Власть сильного над слабым. Вот ответь мне, чему ты научилась в Арэль Фир?

— Ничему, — буркнула я. – Вообще.

— Неправда. Ты научилась ценить свободу.

Эта фраза прозвучала так странно и внезапно, что я удивленно воззрилась на старого мага, чьи умные, чуткие пальцы продолжали плести над моим запястьем свой узор.

— Ты научилась ценить простую, пусть иногда и нелегкую, и голодную жизнь. Ты научилась ценить возможность идти туда, куда пожелаешь, любить того, кого пожелаешь, и верить в то, что выбрала сама, а не в то, во что приказано. Ты научилась быть счастливой тем, что имеешь, разве я неправ?

— Вообще-то, я никогда об этом и не думала, — сказала я неуверенно.

— Способность радоваться каждому прожитому дню… Улыбаться оттого, что проснулась сегодня живой… разве все это – не о тебе? А смогла бы ты ценить все это, не испытав тягот и лишений, не побыв узницей?

— А разве не только магия может дать истинную свободу?

— Кто это тебе такое сказал?

— Умные книжки. Если им верить, то вся моя свобода не стоит и ломаного гроша.

— В какой это такой книге ты это вычитала?

Я сморщила лоб:

— Она называлась “Лунные Поля”

Ганглери внезапно выпустил мою руку. Я подняла на него глаза; маг выглядел пораженным.

— Где это ты достала такую книжку?

— У историка нашего. Он ее в сумку забыл убрать перед сном.

— Какая оплошность! – глаза Ганглери заискрились смехом.

— Вот я тоже так думаю.

— Знаешь ли, девочка, в те далекие – ох, какие далекие! – времена, когда эти слова что-то значили для магов… — старик вздохнул. – Освобождение от пут было первой ступенью, без этого ничего не получалось. Несвободный разум закрыт для познания. Мир полон запертых врат… Магия может их отпереть. Но Жесты – это не больше, чем набор отмычек.

Ганглери снова взял мою руку и протянул ее к очагу. Я напряглась, желая ее отнять, но старик похлопал по ней другой рукой:

— Не надо. Смотри.

Наши соединенные ладони погрузились в огонь, и пламя разъединилось, обвивая их ласковым покалывающим теплом. Затем по моему запястью поползла вязь странного узора, и было у меня чувство, что кровь по моим жилам струится быстрее, что сильнее стучит сердце, что с каждым вдохом меня наполняет приятное ощущение некоей Силы. Пламя не жгло мою руку. Оно целовало ее, и оно любило меня.

— Магия – это искусство свободы, — сказал Ганглери. – Искусство любви. Магия – это искусство быть, искусство отдавать и принимать. Магия – это язык, на котором мир говорит с нами, и на котором мы отвечаем ему. Вам на уроках когда-нибудь играли на флейте? Нет? Пойдем.

Он вытащил меня из пещеры и заспешил куда-то. Его шаг был так скор, что я за ним едва поспевала, он видел тропу там, где я не могла и заподозрить о ней, и через какое-то время мы оказались на скальном возвышении, откуда вид на долину открывался еще более прекрасный. Ветер здесь так и свистел в уши. Где-то вдалеке возилась с лагерем Адемика. Но Ганглери до нее дела было, кажется, не больше, чем до гальки под снегом.

Его ловкости оставалось только поражаться: он легко взошел на пик, который меня своей отвесностью попросту испугал. А старый маг даже не запыхался, поднимаясь, и помог мне встать рядом с ним. Снял с пояса флейту. Приложил к губам.

Что с ветром? Он какой-то странный… Странный и упорядоченный, и звук его свивается в единый узор. И не только ветер ведет себя так, хотя здесь его голос звучит громче всех прочих. Даже камешки по скалам, кажется, скатываются в нужные моменты, подчеркивая мелодию…

Ганглери был музыкантом, и инструментом его был весь мир. Что за слово – “маг”? Оно ничего не значит! Магом называют того, кто обладает властью – Ганглери же ею не обладал. Он был миру другом.

Он не мог заставить мир сделать что-то. Но он мог попросить, и ему не отказывали. А сейчас под звуки его флейты танцевали небеса.