словно пытается ее угомонить. Но мать непреклонна. Ее лицо – жестокая маска, на которой я

вижу лишь презрение. – Просто прекрати это, хорошо? Ради всего святого, что ты делаешь?

Это ведь наш сын.

– Я знала, - тянет мать, кривя натянутую улыбку и качая указательным пальцем, - Я

всегда знала, что это ты. Ты всему виной.

– Умоляю, Элия, - отец качает головой, пристально глядя на нее, - Не заставляй меня

делать это.

– Ты, - выплевывает она, словно яд, - лжец. Но я давно раскусила тебя, Грегори. Я знала, что ты такой. Именно из-за тебя я начала работу над программой «Инвиктум». Подозревала, что ты будешь именно тем, кем оказался в итоге. Опасным фриком.

Папа не злится. Его лицо спокойное, но глаза подернуты тревогой. Он едва заметно

осматривает тела людей, лежащих на полу. Возможно, ищет там меня. Хочу вскочить и

побежать к нему, но не могу. Данте крепко держит меня.

– Пусти, - шепчу я отчаянно, - Пусти меня, я должна…

– Это безумие, - шипит он, - Тебя убьют.

Вижу, как мать подходит совсем близко к сетке. Ее глаза сужены, рот скривлен

высокомерием. Она считает себя лучше отца. Лучше всех. Стражи ждут приказа. Мои глаза

застилают слезы. Господи, я должна что-то сделать! Я должна помешать ей! Ведь она

собирается убить его.

– Ради наших детей, - шепчет отец, опуская ладони, которые понемногу прекращают

пылать, - Остановись. Я сдамся. Но не смей преследовать Адриана.

– Я убью его, - холодно тянет мать, разводя руками, - Я истреблю эту чертову расу раз и

навсегда. Как завещала Элен Грин – Инсолитусы должны быть уничтожены.

Эта фраза – последнее, что она говорит. Ее глаза загораются яростью всего на секунду, когда она смотрит на отца, а затем ледяная женщина кивает. И я слышу множество

выстрелов. Их будто бы сотни, миллионы. Мои внутренности рвутся на части, я истекаю

кровью, хотя в меня и не стреляли. Изо рта вырывается нечеловеческий вопль.

– Нет! – ору я, что есть мочи, дико вырываясь из хватки Данте, - Папа! Нет!

Дымка от выстрелов затемняет видимость. Я не слышу ничего, кроме свиста пуль и

собственных криков. Из глаз катятся слезы, и я оседаю на пол. Сердце заходится в

ужасающем, колючем ощущении. Руки трясутся так, что мне не остановить их.

Смотрю вперед. Выстрелы стихают. Солдаты грудами окровавленных тел лежат на

земле. Они больше не дышат, их нет. Как и моей матери – она буквально испарилась.

Наверняка, унесла ноги, когда все это безумие началось. В этот момент я осознаю, что дико

ненавижу ее. Не так, как раньше. Эта ненависть другая. Сильная, жгучая. Она не просто

ударила меня, она меня уничтожила.

Вскакиваю и несусь вперед, наплевав на ситуацию. Про себя шепчу «пожалуйста,

пусть он будет жив». Мои колени трясутся, мозг перестает соображать. Я не хочу, не могу

позволить себе даже мысли, что отец мертв.

20

3

Megan Watergrove 2015 INVICTUM

Но так и есть.

Когда я вижу его изрешеченное тело на полу, рядом с телами солдат, которых он убил, меня обдает жаром. Я падаю на колени рядом с ним и воплю от ярости.

– Нет! Нет!

Папа еще дышит. Но очень слабо. Вся его рубашка в крови – ее можно выжимать.

Лихорадочно ищу, чем бы зажать рану, но потом понимаю, что ран слишком много. Они

повсюду. Он буквально утопает в собственной крови. Из его рта тянется красная струйка, на

лбу царапины, шея кровоточит. Папа задыхается, ловит ртом воздух, а я не могу никак

справиться с дрожью в руках. Все мое тело содрогается в диких, неконтролируемых

потряхиваниях.

– Реми, - еле слышно шепчет он, его окровавленная рука тянется к моему лицу, - Беги из

города, дочка. Она…знает…

Отец замолкает. Из его рта вырывается последний вздох, и я кричу, заглушая все звуки

этого мира. Мое сердце сжимает ужасная боль, конечности немеют, губы дрожат, а из глаз, не

прекращая, текут горячие, обжигающие кожу, слезы.

– Папа, нет! – вою я, захлебываясь в рыданиях. Мои руки бьют по его груди, трясут его

тело. – Пожалуйста, нет! Очнись, папа!

Падаю на его тело, обнимая и вереща что-то, чего уже сама не понимаю. Мой отец

мертв. Он лежит здесь, на полу нашего дома, расстрелянный по приказу моей собственной