15.....1989 г.

До чего совестлив народ! Сегодня пришла Зоя, долго извинялась из-за масла. Говорила, что это случайно как-то у них перепуталось; чтоб я не подумал чего. Я иронично заметил, что хоть бы и украли – в том нет беды, репутация человечества не пострадала бы. Она крайне горячо начала возражать и, кажется, обиделась. Я очень удивился такой щепетильности. Тут только я понял, как много может занимать места это масло в сердце человеческом.

23.....1990 г.

Перечитал свой дневник. Начал с Печорина, а кончил маслом. Нет, надо рассуждать, надо показать тебе мой ум, читатель. Хочешь моё мнение о Печорине? Так вот, слушай. Печорин – это чистый романтизм. Он мечта, идеал, фантазия, да причём не человечества, а всего одного человека, да ещё молодого, хоть и гениального. Старо? Ты уже это знаешь? Да ничего-то ты не знаешь! Между прочим, он живее и реальнее чем ты, дорогой читатель! И всё же он – фантазия, мечта. Вот и выходит, что никто из нас не существует; нас нет; мы – ничто.

24.....1990 г.

Сегодня решился добавить к сказанному. Я сказал, что Печорин мечта, фантазия одного человека, а не человечества. Слава Богу! Сколько слёз и смеху было бы, если б все кинулись ему подражать...

1.....1990 г.

Сегодня перечитал начало своего дневника и подумал: до чего ж заносчиво я начал! Положим, я действительно презираю людей, но ведь чтоб как-нибудь это выразить в деле – меня не хватает. Вы скажете: ну и прекрасно, зачем выражать в деле? Да хочется иногда, вот и всё... А потом приглядишься, покумекаешь – да что? люди как люди; в лес от них не убежишь.

Я, кстати, не люблю одиночества. Мне часто делается страшно одному. Понимаете, сижу, этак в зеркало на себя гляжу, в зубах ковыряюсь, то да сё – ну и надоест. И вдруг чувствую, что какая-то тёмная холодная сила заливает мне грудь, голова слегка покружится, потом прояснится, и тут-то возникает это ужасное чувство потусторонности существования: наружная жизнь представляется как некое бессмысленное томление, где никто не разумеет своего положения, своего позора, если хотите. С чем бы эту наружность сравнить? Ну, скажем, с перезрелой девою, которая всё хочет, мучается, а из-за чего – не поймёт – не научили, в лесу выросла. Я сейчас смеюсь, а иной раз аж пот холодный прошибает от этаких ощущений. Впрочем, мой пример неточен и только уводит от истинного смысла переживания. Говорят, один человек, постигший истину, три дня кричал и рвал на себе волосы. Нежный ум был у этого человека! Верою избалованный! И всё ж этот пример близок к моему самочувствию, хотя и не могу ручаться вполне.

4.....1990 г.

Сейчас все говорят об экономике. Да, я согласен, что мы в дыре. Но посмотри вокруг, дорогой читатель! Сколько алчности, как все возмечтали разбогатеть! И повылазила-то всякая дрянь. Да разбогатеем мы, милые! Даже в этом не сомневайтесь. Разбогатеем. А что дальше? Вот вопрос. Я, собственно, для себя ничего не хочу, я в себе разочаровался, жизнь для меня копейка. Но детям-то нашим нужен идеал. А что вы предложите? Увидите, дети захотят опять коммунизма.

7.....1990 г.

Я никак не понимаю сквозной цели своего дневника. То есть я понимаю цель тщеславную: чем больше напишу, тем внушительней будет. Однако для цели творческой, помимо одного благородного желания показать себя в центре противоречий нашего времени, должно быть нечто более высшее и более талантливое. Я чувствую, что могу так писать до самой смерти, а в результате окажется, что я не более как заливисто свистнул в общественном месте в своё тщеславное удовольствие. И всё же таки я надеюсь, что всё это крайне здорово, что я написал, а если и скажу об отсутствии сквозного сюжета и прочих нецельностях, то лишь для того, чтобы упредить читательскую критику в свой адрес. Ведь ты, читатель, всё-таки не стоишь ни одного листочка из моего дневника. Да и вообще. Сказать тебе правду? На этом вонючем, но таком дорогом белом свете есть, пожалуй, два-три человека, чьё мнение может действительно сокрушить меня. На твоё же мнение я плевал и заранее упреждаю все твои пошлые выпады в свой благородный адрес. Однако ты думаешь, что я кончил? Нет, погоди! Я ещё хочу тебе кое-что сказать. Вот ты, читатель, всё ищешь в литературе каких-то небывалых откровений, тебе всё хочется иметь пророка в своём отечестве. И вот ты называешь пророками очередных пушкиных, чьи вонючие сочинения не переживут тебя, читатель. А я тебе говорю, что сейчас нет хороших писателей, кроме меня, конечно. Но так как я на этом своём дневнике и издохну, то считай, что я действительно не более как хулигански свистнул. Теперь послушайся моего совета и не ищи сейчас ничего из-под литературы. И хотя всё-таки надеюсь, что придёт какой-нибудь новый Пушкин, но пока его нет и поэтому слушай: у тебя под носом жил и умер Андрей Тарковский. Поверь, это дарование куда крупнее всех наших настоящих писателей вместе взятых! Слушай далее: жив пока ещё, слава Богу, Анатолий Васильев, театральный режиссёр. И, наконец, никак не может из-за внешних обстоятельств досоздать свою “Шинель” Юрий Норштейн. Вот тебе три кита русской культуры минимум последних двух десятилетий. И если ты, простодушный читатель, действительно так благороден в поисках истины и ищешь пророков в своём задрипанном отечестве, то направляю тебя по адресу. Теперь ты скажешь, с какой стати доверять мне? Ну тогда ты ни черта не понял из того, что я здесь бормочу, и тогда я отсылаю тебя к Ерофееву или подальше.

8.....1990 г.

Вчера я был несколько навеселе, читатель. Поэтому прости за игривость формы. Однако с содержанием я согласен, и раз я уже заговорил о Тарковском, то хочу тебе сказать, что в прежнее славное время на моё сердце этот гений произвёл неизгладимое впечатление. Когда-то я хотел бы чистить ему ботинки, бегать за сигаретами, если б он курил, унижаться до крайней степени и почитать всё это за величайшее удовольствие от сознания величия этого человека. Есть ещё два таких человека, которым я проделывал бы то же самое, но они ещё, слава богу, живы, поэтому не стану их называть, а то ещё попросят обещанное исполнить. А ведь я теперь-то это проделывать не стану. Не стану не потому, что чрезвычайно горд, а потому что мне ВСЁ РАВНО. Мне уже два года как ВСЁ РАВНО: моя душа мертва, и если я каким-то чудом и делаю эти записки, то с невероятным напряжением воли и воображения, - ведь воображение питает только живое чувство, а у меня, кроме желания не сгинуть бесследно в этом мире, нет иных желаний. Вот до чего докатился “начинающий художник”! Правда, у меня теперь есть одно маленькое преимущество: мой настоящий характер чрезвычайно привлекает женщин. Ежели на моём челе отражается исключительный эгоизм и сухость мысли, и более ничего не отражается, то они это принимают за некую чрезвычайную волю; если в моей душе осталось одно дерьмо, то ими это принимается за оригинальный и современный взгляд на вещи… В общем, вот такое короткое преимущество, и я им, конечно, пользуюсь в своё удовольствие, да в том-то и дело, что нет в этом для меня теперь особенного удовольствия, и кроме презрения и отвращения ничего не остаётся во мне для женщины, пойманной на изложенную приманку. Раньше хоть благодарность некоторую испытывал, а теперь и этого нет. Гадко, дорогой мой читатель. Впрочем, я сегодня опять немного выпил и не слежу за тем, что тут чирикаю…

11.....1990 г.

Не люблю Набокова. Все говорят: читай Набокова. Начинаю читать: ерунда какая-то! Все эти хитросплетения его ума меня крайне раздражают. Вот он, к примеру, ставит рядом два слова, определяющие предмет, ну, женщину, например, и я чувствую, насколько эти два слова разное в себе заключают. Ведь слово имеет объём, вес, то есть оно определяется содержанием, а у него слово имеет цвет, наружность, пестроту, то есть никак не соотносится по внутреннему смыслу. И выходят этакие бестолковые кружева. Я не удивился тому, что Набоков не понимал и не любил Достоевского, называя его сентиментальным и грубым художником, и крайне смешно заявляя об его до-фрейдистских комплексах, как будто Достоевский меньше Фрейда разумел в этом или как будто пришёл Фрейд и отменил комплексы Фёдора Михайловича. Набоков схватил самое низменное, но не увидел главного, потому что главное слишком бурно в корне и слишком высоко в кроне.