Чем выше, тем больше становится цветов. Первыми попадаются ярко-синие цветы железистого водосбора, которыми Мика спешит украсить свою ковбойку. Тут же какие-то белые цветы вроде нашего подснежника, розоватые ландыши, мелкие малиновые цветочки, по форме напоминающие колокольчики. Но самое роскошное зрелище ждало нас дальше. В узком каньоне, рядом с небольшим снежником на ярко-зеленой лужайке пламенели оранжевые головки огоньков (сибирской купальницы). Тут же из травы глядели необыкновенно крупные ярко-голубые незабудки, которые легко могли бы по синеве поспорить с небом, не будь оно покрыто тучами.

За восторгами, несколько охлаждаемыми моросящим дождем и холодным ветром, мы незаметно вплотную подошли к самому перевалу. По заросшему кустами руслу ручья вышли на перевальную седловину с озером, из которого вытекает уже по другую сторону хребта Малая Кишта. Сразу после спуска пришлось перейти приток Кишты. Нам было уже все равно, и мы тем же равномерным шагом вошли в воду и хладнокровно перешли на другой берег. Глубина оказалась выше колена, но никакими силами нельзя было прибавить в нас воды сверх той, которая уже была. Зато, когда к броду подошли Петя с Лехой, разыгралась драма. Дело в том, что до этого Петя был последним, у кого оставались сухими ноги. Вслед группе раздался отчаянный вопль Лехи: «А Петя не хочет идти вброд!» Неизвестно, как Петя переправился, но, когда он догнал группу, вид у него был очень удрученный.

Ночевка наша имела весьма фантастический вид — на возвышении оранжевая палатка, рядом на кедре висит сбруя, в ствол воткнуты топоры и ледорубы, а вокруг костра на альпенштоках, бревнах, палках и даже на самих людях размещены предметы, требующие просушки: брюки, куртки, рубашки, тельняшки, гетры, носки, стельки, ботинки, рюкзаки, тетради, тапочки, накомарники, спальные мешки, шляпы, телогрейки и прочие мелочи.

Все сохло мучительно долго, но почти ничего не сгорело, кроме лыжных брюк инструктора. Зато какое блаженство надеть сухую ковбойку, съесть миску гречневой каши и забраться в спальный мешок.

Если бы не дождь в продолжение восьми часов, мы бы этого не поняли. Да будет благословенна саянская погода! (Особенно, если завтра не будет дождя).

14 августа

Утром инструктор беспрерывно подгонял ленивцев: «У всех ли собраны личные вещи? Уложены ли вьюки? Почему так медленно вьючат оленей?»

И вот, когда были собраны все рюкзаки, упакованы все вещи и навьючены все олени, кроме одного, выяснилось, что этот олень не может ступать на левую переднюю ногу. Даже без вьюка он совсем не мог идти.

Решение могло быть только одно: дневка. Дневка на третий день пути. Инструктор бодро сказал: «Ничего. Я думаю, время не пропадет даром. Будем чиниться, ремонтироваться».

Николай Петрович надел свой плащ, взял больного оленя и еще одного, ужасно ленивого, и уехал в стадо, чтобы поменять их. Саша с Петей отправились готовить дрова, Мика колдовала над своими генеральскими гетрами, Танюшка писала письмо, как она выразилась, «не совсем в Москву и не совсем домой».

Когда заготовка дров кончилась, инструктор влез в мешок и уснул. Завхоз разложил на плащ-палатке все продукты и принялся их обнюхивать и ощупывать. Меня призвали записать исторические события. Остальные мужчины отправились на охоту. Владик даже пошел с собственной собакой — черной, мохнатой, с мощной грудью. Она появилась сегодня утром неизвестно откуда, с поджатым хвостом и виноватым видом, с жадностью съела предложенный ей хлеб и легла возле костра. Мы ждали, что следом покажется ее хозяин, но он не появился. Собака поступила в нашу собственность, что, кажется, вполне совпадает с ее желанием, и получила кличку Майнала.

Остальные тоже не теряли времени даром. Мика, Танюша и я лазали на левый склон долины. Там огромная осыпь из крупных серых камней. На изломе они белые с веснушчатыми черными вкраплениями биотита.

С высокого склона открывалось величественное зрелище. Хотя кругозор был ограничен противоположным хребтом, развернувшийся вид все же достаточно хорошо давал представление о суровом горном крае. Напротив нас возвышался хребет со скалистым гребнем. С него сбегал широкий кулуар — каменный ручей. Ниже скал белели мхи, дальше появлялась зелень, и широкими языками опускался книзу лес. Вправо виднелись верховья Малой Кишты, откуда мы пришли.

Мы долго любовались этой картиной, восхищались дикими уголками. То с отвесного утеса склоняется готовая упасть пихта, корни которой уже висят в воздухе, скрюченные от ужаса; то среди хаотического нагромождения огромных камней течет ручеек по руслу, устланному зеленым мхом, местами образуя небольшие озерца, местами совсем пропадая между камней; то на голом камне каким-то образом расцветают цветы; то необыкновенно пышным ковром поднимается где-нибудь белый мох.

Но скоро наше любование было прервано. Где-то на той стороне хребта послышались выстрелы, и одновременно раздался крик инструктора: «Сюда скорей, сюда скорей!»

Мика в ту же секунду свалилась с висящего над обрывом корня, где она позировала для фотосъемки, и, произнеся: «Там что-то случилось. Бежим!» — кубарем покатилась вниз по склону. За ней помчалась я. Когда мы, запыхавшиеся и исцарапанные, прибежали к лагерю, оказалось, что это просто инструктор не мог один собрать отвязавшихся оленей и звал на помощь.

Охотники пришли ни с чем. Алик принес с хребта целую охапку огоньков, водосбора, королевских кудрей и еще каких-то белых и желтых цветов. Великолепный букет был торжественно помещен в котелок и поставлен под кедр.