Шрифт:
— Здорово, Пузанша! — весело крикнул мальчик.
Его радовало и погожее, смолистое утро, и то, что он поедет за медом на коне, а не будет гнуться под тяжелым туесом, как вчера, и — самое главное, — подскакав на одной ножке, он был убежден, что и сегодня встретит медвежонка.
Конь поднял длинные, старчески обмякшие уши, но снова опустил их и обмахнулся жидким неопрятным хвостом. Как будто он приготовился слушать. Казалось, в тусклом, покорном взгляде коня Никодим ясно прочел: «Рассказывай»…
— Во-первых, пестун. Ну, знаешь, Пузьша, это такой, я тебе скажу, чертенок! Ты бы видел, как он прыгал за утками по болоту, — со смеху лопнул бы…
Конь раздувал влажные ноздри и тянулся мордой к карману мальчика. Никодим вспомнил о приготовленном куске.
— На, жуй скорее, да поедем. Дорогой все расскажу.
Мерин осторожно взял кусок хлеба и медленно стал жевать на корешках зубов.
Мальчик терпеливо ждал, когда Пузан прожует кусочек. У крупного и ладного в молодости коня теперь остались кости да кожа. Даже лохматая черная грива буланки, когда-то спадавшая чуть не до земли, теперь поседела, вылезла, а остатки ее сбились войлоком на тонкой и длинной шее. Но самым страшным у мерина был живот. Заросший длинной седой шерстью, огромный, отвисший чуть не до колен, с каждым годом он становился все больше. Никодиму казалось, что это живот так оттянул шкуру на мослаках и плечах, что хребет коня выступал, как острые углы стола: без седла на Пузана и сесть было невозможно. Чего только не делал молодой хозяин, чтобы мерин как-нибудь «вытряс и подобрал пузо». Пробовал кормить лошадь овсом, делал мешанку из сена и муки, тайком от матери таскал куски хлеба, но живот Пузана не уменьшался.
Никодим тревожно взглянул на пламенеющий восток.
— Да скоро ты?
Мерин медленно повернул голову, не переставая мусолить хлеб. В этот момент старый конь напомнил Никодиму деда Мирона, так же перекатывающего хлеб с одной десны на другую.
— Пойдем, пойдем! — рассердился Никодим.
С винтовкою за плечами и с двумя огромными туесами в сумах мальчик выехал с заимки. И снова глаза матери и деда через окно смотрели на него. Никодим, не оборачиваясь, всегда чувствовал их взгляды на своей спине: мать и дед знали, что он, как и отец, не любит нежностей, и не выходили провожать.
В гору мальчик слезал и вел мерина в поводу. Но и тогда Пузан несколько раз останавливался и подолгу отдыхал, прежде чем двинуться дальше.
— Нет, брат, видно, окончательно одолела нас с тобой дряхлость!
Конь, казалось, покорно соглашался.
Восток отполыхал. Поднялось солнце и подобрало росу. Наконец Никодим и Пузан добрались до «остряков».
— Сколько раз каялся ездить на тебе, хрычище… Без росы с собаками не разыщешь Бобошку.
Никодим был расстроен. Не доезжая до «пчелиного дерева», он остановил Пузана на густой, сочной траве.
— Самый раз. А то как бы рассерженная пчела на старика не навалилась. Они, друг мой, как ножами порют, — небо с бычий глаз кажется… — Мальчик снял с коня седло и дружески сказал: — Пасись, отдыхай теперь…
Но усталый конь стоял, печально понуря голову. Никодиму очень хотелось взять посуду, сетку и поскорее отправиться к пчелам, но уйти от «расстроенного» чем-то товарища он не мог.
— Что это ты, на самом деле? Ай, может, на меня разгневался?
Мальчик похлопал коня по тонкой, худой шее, взял в руки длинную его голову и прижался к ней щекой.
— Я ведь это все шутейно, Пузьша! — тихонько шепнул он мерину в волосатое ухо.
Никодим взял сетку и надел ее поверх шляпы. Низ сетки, чтобы пчелы не смогли забраться ползком, он заправил в штаны и завязал опояской.
— Вот теперь усеките, попробуйте!
В черной пасечной сетке мальчик походил на огородное пугало.
«Пестунишка встретится — обомрет!»
Глава V
Еще издалека Никодим почуял недоброе. Вокруг сосны белели щепки.
Мальчик подбежал к дереву.
— Батюшки! Батюшки! — испуганно закричал он и поднял щепку. На ней были видны свежие отпечатки кривых когтей. — Пестун! Вот черти догадали ворюгу несчастного!
В глубине души Никодим был уверен, что хотя звереныш и похозяйничал у дупла, но и на его долю меду осталось с избытком. С самым большим туесом в зубах он полез на дерево. Ствол сосны был в меду и медвежьей шерсти.
Сердце Никодима билось тревожно. Взобравшись на сук перед летком, мальчик заглянул в дупло и ахнул: там было пусто.
— Зарезал! Без ножа зарезал!
Никодим не помнил, как спустился на землю.
— Убью! Убью обжору!
Мальчик схватил винтовку и трясущимися руками стал заряжать ее усиленным зарядом. Из натруски с пулями он выбрал самую длинную свинцовую палочку и сердитыми рывками шомпола загнал в ствол.
— Эдакой бляблей тенькну в пакостливую голову, и душа из тебя винтом. Дрыгнешь лапотками разок — и отъел мед на веки вечные… Был Бобошка — и нет Бобошки!..
В гневе не разобравшись в следах пестуна, мальчик побежал в ущелье.