— Не пущу я тебя никуда! — решительно заявила мать. — И думать брось.

Васька хорошо понимает ее тревогу: вон как с лица спала, переживая его болезнь, схваченную от тяжелой руки соседа.

— Мам! Это же пустяк. Поставлю капкан — и все! А потом чучело сделаю… Дядя Игнат сделает. Он обещал!

— Хватит с меня чучел! Я сама с вами как чучело стала. Отца дома почти не вижу, еще…

— Может, не придет больше… — уклончиво сбил разговор отец.

…Васька сложил ножик, сунул в карман и полез с бруском на чердак. Постоял, привыкая к полумраку, направился в угол. Здесь пылились старые капканы. Выбрал самый большой, попробовал насторожить. Силенок маловато! Не опустить широкую пружину. Взял поменьше, двухпружинный. Осилил! Поднял плитку шлака, метнул в пятачок. Стальные челюсти хватанули воздух и замерли.

— Вот тебе и конец! — весело сказал Васька, видя в своем воображении неясные очертания таинственного зверя. Заволновался в предчувствии борьбы с ним.

День был в разгаре — искристый от солнечных капель дождя, сползающих со стволов берез, падающих с веток орешника и черемухи, висящих на листьях клевера, полыни и других, густо и радостно задышавших трав. Из земли, из зелени, живого и умершего дерева, прошлогоднего сена за сараем, Машкиной кучи на краю огорода заструились ручейки запахов, сливаясь в невесомые речушки, разливаясь в озерца, создавая устойчивые заводи, в которых копилось, наслаивалось, гуляло ленивыми волнами пьянящее и ошеломляющее вещество.

Егерь Балашов дремал, прислонившись к бревенчатой стене, шевелил ноздрями: ловил и втягивал в себя запутанные нити запахов. То вздрагивал и хмурился, то светлел лицом и улыбался. Машка, делая безразличный вид, подкрадывалась к нему сбоку, хотя ведь понимала, что Васька не даст дядю Игната в обиду. Отец стоял у калитки, о чем-то тихо и согласно беседуя с соседом. Оба поглядывали то на Ваську, то в глубокое зеркало неба, где в сонном танце замечтались и разомлели два широкогрудых коршуна.

— Я те дам! — не открывая глаз, тихо предупредил Балашов. Может, видел во сне, что подкрадывается к нему Машка. А настоящая Машка завиноватилась, качнула немытыми рогами и тоже закрыла глаза, раздумывая — позлить еще или прекратить баловство. Потом нехотя открыла глаза, потянулась к непросохшему сапогу Балашова и доверчиво потрогала подошву тонкими губами.

— Сожрет, Игнат! — тревожным шепотом окликнул отец, присаживаясь рядом. Балашов подхватил под себя ноги. Секунду Машка стояла еще с вытянутыми губами, потом стукнула копытцем и, отступив, выставила рога.

— Пап… Забыл? Директор же приходил…

Отец молчал, глядя на Балашова, а тот наблюдал за Машкой.

Тонкий ядовитый крик пронизал густой, застойный воздух. Машка вскинула свою обезьянью морду навстречу падающему коршуну.

— Есть! — с наслаждением и злостью сказал егерь, вскочил и бросился в дом. Вылетел с отцовым ружьем, но было поздно: черный от старости разбойник уносил добычу, не отрываясь от макушек елей.

У калитки снова появился дядя Коля — возбужденный и растерянный.

— Съест теперь меня Зинка! — заявил чуть не плача. — Проворонил курицу, ядри тя… Срежь, Игнат, хоть того, а?!

Второй коршун парил как ни в чем не бывало. Только круги его стали поменьше…

— Высоко, — сказал егерь. — Дробью не достанешь. Васька, тащи картечь!

Васька мигом вернулся с двумя патронами. Балашов долго целился, но стрелять не стал: солнце мешает!

— Попробуй, Вась, у тебя глаза позорче…

Сосед сгорал от нетерпения, топтался и, смешно поддерживая двумя руками живот, заглядывал в небо. Тут и срезала его непутевая Машка. Всю злость, накопленную в совместном существовании со сволочной птицей курицей, вложила она в кончики рогов. Словно заранее мстила за смерть своего пернатого единомышленника.

— Запри эту скотину! — закричал на Ваську отец.

Скотина не хотела покидать поле боя, упиралась в мягкую землю всеми четырьмя палками ног, вспучивала ее расшлепанными копытами и вращала просветленно-огненными глазами. Каким нежным, любящим взглядом провожал ее егерь Балашов!

— А коршун-то исчез! — радостно сообщил он.

— Бог с ей, курицей! — воспрянул духом сосед, неловко почесываясь. — Скажу, что зарубал для выпивки. Будто с вами, а?

— Скажи, если поверит! — усмехнулся Балашов. — Чего ж не выручить хорошего человека!

…Петр Васильевич, директор школы, ждал Балашова. Ученики перестали ходить на ферму: родители, прослышав о таинственном звере, заволновались. Директор сам кормил кроликов, сам чистил клетки, и вид у него был разнесчастный.

— Вот какая беда, Вася. Сегодня опять серого великана слопало! На выставку готовились! Теперь разоримся совсем… Что же Балашов не пришел?

— Придет, — пообещал Васька.

— Вот ведь… И никаких следов! Я уж тут все облазил, ночь не спал, прислушивался.

— А где лапки?

— Да закопал! — махнул директор рукой.

Васька сбегал к пожарному щиту, принес лопату с красным черенком. Нашли, выкопали пару задних лапок. Васька сразу же увидел: отхвачены ножом.

— Что с тобой?! — Петр Васильевич тоже вроде перепугался, даже попятился чуть. А Васька сломя голову мчался домой, ощущая животом холод грязных кроличьих лапок. Он оглядывался. Все казалось, что кто-то страшный, жестокий спешит следом, прячась за деревьями, припадая до времени к густой траве. Оставалось пересечь речку, а там — дом, но надорвался Васька, ноги подкосились. А тут хрустнуло совсем рядом…