— Хорошо, — согласилась моя будущая мама. — Ева... Меня так никто не называл.

— А как надо? Евпраксия — Ева. Вполне логично!

— Да, конечно, — сказала новонареченная Ева. — Мне нравится.

— И мне тоже! — воскликнул Юрий Тихонович. — За это надо выпить, — и он налил всем сухого вина.

Ева один раз уже была в Пушкинском музее, правда, по делу — когда приходила на собеседование по поводу трудоустройства — поэтому экспозицию не осматривала. Розалия Сергеевна тогда пыталась устроить ее на должность литературного редактора в научно-технический отдел, где для внутренних нужд переводились получаемые из-за рубежа книги и журналы по музейному делу. Однако на собеседовании с завотделом выяснилось, что учительского образования, да еще на украинском языке, для такой работы недостаточно, и с этой идеей пришлось распрощаться.

— Кстати, девушки, — продолжил разговор Юрий Тихонович. — Кажется, кто-то из нас очень хочет стать писателем.

— Да, — сказала Ева, улыбнувшись. — Я хочу.

— Так вот, надо же знать законы этой среды, — улыбнулся Юрий Тихонович, — а они начинаются со сплетен и слухов.

— И что? — насторожилась его любопытная жена.

— А то, что в Москве появилась Марина Цветаева, эмигрантка из Парижа. Очень известная особа и талантливая поэтесса, как должно быть известно другим присутствующим тут лицам.

— В мой огород камешки, — понимающе кивнула Розалия Сергеевна. — Дочь нашего основателя, да?

— Именно.

— Я, конечно, слышала о ней, но читать не приходилось.

— Никому не приходилось, — Юрий Тихонович поднял руки и развел их в стороны, словно извиняясь или, вернее, отгораживаясь. — Ее у нас не издавали. Но в списках ее стихи ходят по Москве, оседают в библиотеках почитателей. Так-то, мои дорогие, — он прихлопнул ладонями по столу. — Надо найти выход на этих почитателей.

— Слушай, — вдруг с затаенным азартом произнесла Розалия Сергеевна, — а ты знаешь, что она по матери, как и я, Мейн?

— Серьезно?

— Да, я читала в одной исторической справке о музее, там приведена расширенная биография его основателя. А вдруг мы с ней родственники, а? Дальние.

Ева только водила глазами, посматривая то на одного собеседника, то на другого. У нее началось легкое головокружение от обилия совпадений.

— Так ведь и Юрий Тихонович тоже Мейн, — наконец, кашлянув, сказала она и тут же зажмурилась от двух устремленных на нее вопрошающих взглядов. — А что вы на меня так смотрите? Не знали разве? Ваши общие с моим мужем предки, Юрий Тихонович, тоже были Мейны, Фотий Фридрихович и Софья Дмитриевна.

— С чего вы взяли? — прошептал Юрий Тихонович. — То есть, это невероятно!

— Наша бабушка Груня рассказывала, это же ее родители, как и Анны Фотиевны, вашей бабушки.

— Бабушка Анна умерла молодой, — глухо произнес Юрий Тихонович, — и не успела рассказать нам о своих родителях.

— Извините, я не знала, — шепнула Ева. — Так Аграфена Фотиевна еще жива, можете приехать и поинтересоваться у нее.

— Чего уж там, я и так верю. Думаю, что это просто распространенная немецкая фамилия. Во всяком случае, искать родство с Мариной Цветаевой не советую.

— Почему? — вскинула голову Розалия Сергеевна. — Поэтесса, дочь великого ученого… — раскрасневшаяся, она была очень привлекательна и, наверное, чувствовала это.

— Потому что все ее родственники — сестра, дочь и муж — арестованы. Вернее, сестра уже в лагерях…

— О Господи, за что?

— Темная история, — неопределенно сдвинул плечом Юрий Тихонович. — То ли белогвардейщина, то ли что-то более плохое.

— Бедная женщина… С кем же она осталась?

— С младшим сыном.

Как поняла Ева, посещая издательства по служебным делам, изначально литературный кокон каждый поэт и писатель создал себе сам. Потом эта пишущая братия организовалась, собралась в сообщество, там они распределили роли и принялись делать вид, что живут нужной кому-то жизнью. Славословия и хула в этом сообществе возникали форсировано, не естественным порядком — его члены подгоняли время, спешили застолбить свои имена на скрижалях истории, пользуясь любым поводом и без повода, в последнем случае в ход шли личные отношения. Это была часть имманентной программы по вхождению в этот мирок. Зачастую истинный вклад некоей персоны в творчество не соответствовал ее сформированному имиджу — репутации, как тогда говорили. Однако кто не вписывался в это искусственное формирование, тот независимо от таланта не имел шанса возникнуть перед читателями.

Конечно, писательский мир столицы был подвержен и внешнему влиянию, тем не менее развивался и усложнялся во многом оставаясь замкнутым на себе. Попасть туда чужаку практически не представлялось возможным, тамошние старожилы ревниво оберегали завоеванные территории, соблюдая неписаный принцип кастовости. Не удивительно, что его внутренняя атмосфера, действительно, бурлила от сплетен, слухов и домыслов, рожденных завистью и борьбой за место в иерархии этой тесной группы людей, все знавших друг о друге. Фокус состоял в том, что эти материи имели серые оттенки: существовали видоизмененно, скрываясь под личинами сострадания, доверительно нашептанной правды или дружеского предостережения. Их следовало узнавать по интонациям. Однако строить отношения на этом материале не стоило, потому что такого простака, нарушающего правила игры, били бы со всех сторон и вряд ли потерпели в своем обществе, даже если бы он туда попал. Поэтому Ева приняла к сведению полученную от родственников информацию, понимая ее вспомогательную полезность, но брать на вооружение не спешила.