Шрифт:
— Как так?! — удивился Иван.
— Очень просто. — Старик медленно поднялся на ноги и, подойдя к вековой изгороди, опять завсхлипывал. — Ягоды и грибы, Ванюша, нынче бензином пропитались… Даже пчелиный мед нефтью горчит. Беда с нашей землей случилась, неслыханная беда! Конец Калине… ночами не сплю… Начальство уже догадывается об этом, но пока молчит. Ведь месяц-то назад геологи все луга нефтью залили. Нефть-то в землю постепенно ушла, а беда осталась. А ну-ка, пойдем в дом, я тебе кое-что покажу.
Старик взял Ивана за локоть и, смахивая на ходу слезы, растерянно потянул молоковозчика на чердак двухэтажного дома.
— Вот, Ванюша, голубятня моя… спасти почтарей я так и не успел, — со вздохом выдавил он, поднявшись по крутой лестнице. Лицо его вдруг сделалось строгим, сосредоточенным, глаза вспыхнули, округлились. — На этой неделе все померли. Теперь у нас ни одного голубя не осталось, а ведь я надеялся, Ваня, особенно после случая с маслом… на мудрость начальства надеялся. А оно, видишь, что получилось… Выходит нефть-то масла дороже, и деревни нашей дороже, и пастбищ, и луговин… Неужели и в самом деле так?! Что ж это делается, Ваня? Что ж дальше будет? Скажи, скажи мне…
Пока стучит сердце
Старик свесился с печки, глянул в оконце.
— Вьюга хлыстом бьет, а я гасну.
— Че? — откликнулась старуха.
— Че? Че! — незлобно передразнил старик. — Квасу дай…
Старуха слезла с полатей, налила кружку, ласково протянула:
— Пей, бог с тобой.
Старик взял кружку, задумался:
— Огурчика бы…
Жена юркнула в подвал, быстро отыскала огурец.
— Еще че? — переспросила она.
— Эх… На печь лезь, — тихо, почти шепотом ответил супруг.
— Зачем?
— Лезь, кому говорят! Да ближе, ближе…
— Куда ближе-то? — тихо проговорила жена. — Вся твоя, Степанушка.
— Будет тебе кривляться. Ты лоб пощупай: холодный али нет?
Жена потрогала лоб.
— Холодный, а че?
— Холодный! Все, конец, значит. Одна жить будешь… На тот свет ухожу… Николая Угодника неси.
— Ну тебя… Аль не помнишь? Пронька вчера был… Я ему, охламону, башку отверну! Пришел шалопутный, три огурца съел да Николая Угодника у тебя и выпросил.
— Ему-то он зачем? — Старик посмотрел на пустую божницу. — Ну что, молчишь?
— Да ну тя… Проньке денег девать некуда, вот и бесится. А вчера…
— Что вчера?
— Степан, говорит, где? Я ему — спит, а он буди говорит. Зачем, спрашиваю, черт полуношный? А он уперся как бык, буди, и все. Ветеранам, говорит, нынче награды раздают, и Степке твоему положено…
Старик слез с печи, прихрамывая, дошел до стула, стиснул кулак.
— Скажи, как думаешь? Мне награду дадут али как?
— То за Отечественную дают, а ты — гражданский…
— Я свое отмолотил, — твердо сказал Степан. — Вот ты ворчишь все, подковыриваешь, а я дело до конца довел… Ни одного ентервента здесь не оставил. Да меня на всем земном шаре помнют… И в Англии, и в Америке, и в Германии…
— В Германии тя помнят. Через них и хромой…
— Да если бы не нога, я бы до Тихого океана дошел. И Колчаку бы досталось… Я и теперь по ночам лежу и думаю, что бы такое сотворить. — Дед задумался. — Вот что, мать, ты щас до сельсовета сходи!
— Ступанушко, ты что, спятил?.. — заволновалась старуха. — Поздно уж! Ночь за окном, вьюга, волки!
— Ступай, ступай, Лукьяновна. Больно перед смертью узнать хотца, дадут орден али нет…
Лукьяновна набросила тулуп, нырнула в катанки выше колен, толкнула дверь. Дверь не поддалась.
— Ух ты! Заперты!
Степан сердито проковылял за дверь и стукнул ее, словно шашкой рубанул.
— Заперта! Снаружи заперта, как тюрьма! Неужто Пронька запер?! Сдурел, что ли!
Он подошел к окну, и глаза его вспыхнули блеском, который смолоду не могла забыть Лукьяновна. Точно такие глаза Степана снились ей в военные годы — дерзкие, воспаленные.
— В окна стучать придется. Чай, добрые люди откроют.
Старик устало опустился на лавку, обхватил голову обеими руками. Лукьяновна подсела, обняла его.
— Но почто же нас заперли, бабушка, за что?
Степан поднялся с лавки и, подойдя к низкому избяному оконцу, застыл в недоумении.
— Понял я, за что нас заперли… Я хоть и не умер пока што, но уже мертвец… мертвец я!
— Как так?! — Лукьяновна перекрестилась.
— Очень просто. Телом жив, а в остальном меня нет, нет, нет…