– Ваше имя, старший прапорщик?

– Дюжё Раймон.

– Воевали?

Дюжё выпрямился. Это шанс. Можно отыграть несколько очков, сгладить впечатление от внешнего вида и дать понять, что ему не доставляет удовольствия выполнять обязанности тюремного надзирателя.

– Конечно, господин офицер. Я был альпийским стрелком. Сейчас-то не видно, я состриг бородку… – И так как офицер не улыбнулся, Дюжё продолжал: – Дважды ранен. Первый раз в плечо на Марне и второй раз в живот под Верденом, при атаке на высоту возле деревни Мор-Ом. Именно поэтому после…

Офицер замахал рукой в знак того, что он понял и можно не продолжать.

– У вас есть его досье?

Дюжё бросился к секретеру, открыл крышку и протянул офицеру картонную папку. Она выглядела обманчиво толстой. В действительности в папке лежало всего два документа: протокол, составленный в полицейском участке, и военный билет арестованного. Следователь тотчас понял, что досье не содержит никаких новых для него данных. Он встал, и Дюжё тотчас потянулся к связке ключей. Но вместо того чтобы направиться к камерам, офицер повернулся к окну.

– Вам следовало бы его открыть, – сказал он, – здесь душно.

– Это из-за собаки, господин офицер.

Пес на солнцепеке не замолкал. Когда он переводил дух, язык его свисал, и было заметно, как тяжело он дышит.

– Как вы думаете, что это за порода? Похож на веймарскую легавую.

– При всем моем уважении, я бы сказал, что это скорее дворняга. Таких собак в здешних деревнях полным-полно. Их задача охранять стадо. Но для охоты тоже годятся.

Офицер как будто не слышал.

– А может, это даже пиренейская овчарка…

Дюжё счел за лучшее не возражать. Как же, аристократишка, страстный любитель псовой охоты, один из тех мелкопоместных дворян, чье высокомерие и некомпетентность стали причиной стольких неудач во время войны…

– Ладно, – устало прервал свои рассуждения офицер. – Идемте. Я хочу поговорить с обвиняемым.

– Будете беседовать с ним в камере или привести сюда?

Офицер покосился на окно. Лай не прекращался. В глубине здания его, по крайней мере, будет не так слышно.

– В камере, – ответил он.

Дюжё подхватил большое кольцо, на которое были нанизаны ключи. Когда он открыл дверь, ведущую к камерам, повеяло прохладой. Так могло бы пахнуть из погреба, если бы к этому запаху не примешивалась вонь немытого тела и экскрементов. Коридор освещался через арочный проем в дальнем конце, откуда во тьму капля за каплей просачивался холодный, молочно-белый свет. Когда-то это были старинные казармы; чтобы превратить их в тюрьму, на двери навесили прочные засовы. Камеры были пусты. Последняя дверь, в самом конце коридора, была заперта. И Дюжё отворил ее, гремя ключами и засовами: так нарочито шумит путник, чтобы отпугнуть змей. Потом впустил офицера.

На одной из двух железных коек, повернувшись к стене, лежал мужчина. Он не шелохнулся. Дюжё, усердствуя перед начальством, гаркнул: «Встать!» Но офицер знаком велел ему заткнуться и выйти. А сам присел на другую кровать и немного подождал. Казалось, он собирался с силами, но не как атлет перед выполнением упражнения, а как тот, кому предстоит неприятное дело, а он не уверен, достанет ли у него духу справиться с ним.

– Здравствуйте, господин Морлак, – тихо сказал следователь, потирая переносицу.

Мужчина не шелохнулся. Но тем не менее, судя по его дыханию, было очевидно, что он не спит.

– Я следователь Лантье дю Гре. Юг Лантье дю Гре. Давайте поговорим, если хотите.

Дюжё слышал эти слова и, входя в кабинет, сокрушенно покачал головой. С тех пор как кончилась война, все пошло наперекосяк. Даже военная юстиция, похоже, пошатнулась и ослабла, как этот чересчур любезный молодой следователь. В прошлом те времена, когда виновных не моргнув глазом ставили к стенке.

Надзиратель уселся за стол. Непонятно отчего он почувствовал облегчение. Что-то переменилось. И дело было не в жаре, она-то как раз после прохлады камер казалась еще более удушливой. И не в жажде – пить, наоборот, хотелось все сильнее, так что он удовлетворил это желание, осторожно вытащив бутылку из-под стола. На самом деле чем-то новым была тишина: пес больше не лаял.

После двух дней ада это был первый момент покоя. Дюжё бросился к окну, чтобы посмотреть, там ли еще пес. Сперва он его не увидел. Затем, высунувшись сильнее, он наклонился и обнаружил, что тот примостился в тени церкви и внимательно прислушивается. Но молчит.

С тех пор как следователь вошел в камеру его хозяина, истошный лай прекратился.

Военный следователь открыл папку и положил себе на колени. Он сидел на койке, откинувшись к стене. Чувствовалось, что он устроился удобно и никуда не спешит. Заключенный не двигался. Он по-прежнему лежал к следователю спиной, вытянувшись на жестком тюфяке, но было понятно, что он не спит.