– Младенцы есть, - повторил святой отец, отпивая из кружки (зубы стукнули о глину). – Но в их гибели нет ничего сверхъестественного.

– Это понятно, - доктор Кислинг взмахнул рукой. – Чертей не бывает. Нас интересует, что думает обо всем этом население деревни и не собирается ли оно сжигать или вешать ни в чем не повинных людей. Наша задача – выявить истинную причину гибели младенцев и не позволить совершиться дикому самосуду.

– Это благородная миссия, уважаемый магистр, - улыбнулся отец Берн. – И я очень рад, что вы приехали. Но, уверяю вас, в Потерянной Супони нет ни одного человека, за исключением болезного Якова, который верит в то, что младенцев уничтожил диавол или какая-нибудь ведьма.

Доктор Кислинг, беседуя со священником, все более уверялся в том, что их миссия подходит к концу. Можно приказать Штефану запрягать Фесту: в деревне, где такой разумный пастырь, едва ли найдется место мракобесию.

Бальтазар также склонялся к этой мысли, но на всякий случай, продолжил расспрос:

– Преподобный, но отчего, по-вашему, погибли младенцы?

Священник сцепил пальцы на груди, покачиваясь на стуле, так похожий сейчас на бродячих выпивох-монахов, каковыми их рисуют в предосудительных книжках.

– Сказать по чести, я не знаю, - ответил он. – Полагаю, это оспа.

– Оспа, - эхом отозвался доктор Кислинг. Именно про оспу он и подумал после первого же прочтения письма. Ну, в этом доме мракобесием и не пахнет, если, конечно, не считать мракобесием веру в страсти Христовы.

– Да, оспа. Возможно, какая-то иная болезнь. Но – болезнь.

Доктор Кислинг торжествующе взглянул на Бальтазара.

– Похоже, господин Клаус, мы зря растрясали кости, пробираясь в Потерянную Супонь. Кстати, преподобный, отчего ваша деревня так называется? Все дорогу ломал голову.

– Очень просто, - отец Берн отпил из стакана молока, промокнул губы салфеткой. – В стародавние времена здесь проезжал король со своим обозом, и потерял супонь.

– ВЫ КТО ТАКИЕ?! ВЫ КТО ТАКИЕ, Я ВАС СПРАШИВАЮ?!

Бальтазар подскочил с места, доктор Кислинг едва не упал со стула и, расширив до предела глаза и слегка приоткрыв рот, смотрел на ворвавшегося в дом невысокого пожилого человечка в зеленом сюртуке, с всклокоченной жидкой бороденкой цвета топленого молока. За спиной человечка возвышался настоящий великан: мужчина не меньше семи футов ростом, широкий в кости, с выдвинутой вперед нижней челюстью, отчего лицо великана приобрело непередаваемо-свирепое выражение.

– Успокойтесь, Монтег, - священник приподнялся на стуле. – Это наши гости, доктор Кислинг и … гм … молодой человек…

– Б-бальтазар Клаус.

– И господин Клаус. Они прибыли из города.

– Что они здесь забыли? – выкрикнул коротышка, брызжа слюной.

Священник опустился на стул, и, оттянув воротничок, спокойно произнес:

– Это люди из Бюро по борьбе с мракобесием. Представьте, Монтег, в городе есть и такое.

Коротышка тяжело дышал, переводя взгляд со священника на Бальтазара, затем – на доктора Кислинга (который, нужно сообщить, все еще не пришел в себя, так как не привык к таким манерам) и снова на священника. В изменившихся глазах Монтега Бальтазар прочел, что тот уже догадался о цели прибытия гостей из города, а священник не преминул подтвердить его догадки:

– Господа прибыли к нам, чтобы помочь расследовать гибель наших младенцев.

– Вот как?

Коротышка прошел к столу, без приглашения уселся на свободный стул. Его чудовищный спутник остался стоять у дверей.

«Караулит», - затравленно подумал Бальтазар.

Коротышка немигающе уставился в глаза доктора Кислинга – тот, с трудом, но выдержал этот тяжелый взгляд.

– Но с чего господа решили, что нам нужна их помощь?

Доктор Кислинг прокашлялся и с достоинством сказал:

– Во-первых, я хотел бы знать, с кем имею честь…

– Господин Монтег – староста нашей деревни, - вставил отец Берн.

– Да, я староста, - скривился Монтег.

– Хорошо, - кивнул доктор. – Во-вторых, мы прибыли сюда не сами, нас вызвали.

– Якоб Рваная Щека написал им письмо, - оповестил священник.

Лицо Монтега помрачнело, но он ничего не сказал. Бальтазар боковым зрением заметил, что великан у двери качнулся немного вперед, и это движение вызвало у молодого человека внутреннюю дрожь.