— Сынок.

— Теперь твой заговорит. Попой его водичкой и заговорит, да еще красно-то! «Христос воскрес!» — скажет!

Отвечали в Темьяне светлою верою на непрестанное семидневное христосованье колоколов: младенцы, долго не обретавшие радость первого слова, немцы, утерявшие слово, — все ответят колоколам:

— Воистину воскресе!

Николка умер в старости, тихо, под колоколами.

Звонили к обедне в Вознесенье: Василий с Чумелым на верхнем ярусе, а на среднем, как всегда, Николка с подзвонком Колькой. Благовест был в полузвоне, когда Николка, звоня в Княжин, сказал Кольке, надавливавшему ногой доску с путлей от малых колоколов:

— Что-то звон плохо идет. Не в лад с Васильем. Ты ли не попадаешь, я ли, на старости, подвираю — не разберу. На второй звон поди-ка ты наверх, к Василию, а ко мне Чумелого пришли.

Так и сделали: Колька, с серебряной серьгой в ухе, полез к Василию, а оттуда пришел Чумелый. Николка ему обрадовался и пожаловался на себя:

— Глухарь я стал. Не слышу, что вру. Меня бы Иван Филимоныч, покойник, не похвалил. Вам-то наверху и то, я думаю, слышно было, как я весь звон замутил.

Чумелый улыбнулся: рад был, что с ним говорит молчаливый Никола.

— Не мутил. Звон зыбкий давал, в лад.

— Отчего же я муть слышал? Звоню, — а слышу: муч'y звон.

— Показалось.

— Глохну, что ль?

— Мер'eкнулось, так, зря. Пора второй звон начинать.

Николка перекрестился, ударил в Княжин: звук был чистый и ясный. Чумелый рядом, а Василий наверху присоединились к нему — и возноситься стал звон. Прислушался Николка: облако бело, не мутно. «Показалось, видно», — подумал он, — и вдруг сердце метнулось куда-то больно и сладко. Николка зашатался, выпустил веревку и, поджимая ноги, быстро и послушно опустился на корточки под колокола, присел, держась рукой за сердце. В облаке звона кто-то оторвал край: оно стало 'yже и водянистее. Чумелый крикнул:

— Что ты?! — перехватил болтавшуюся веревку и стал звонить вместо Николки: облако опять поплыло полное и тяжелое.

— Что ты? — крикнул опять Чумелый.

Но Николка не отвечал. Он уже был не на корточках и не сидел. Он лежал под колоколами, рука отпала от сердца, и зрачок одного глаза внимательно вперялся из-под приспущенных век в медное нутро колокола. Тогда Чумелый нагнулся над ним, сколько мог, не выпуская веревки и не останавливая звона, и крикнул было:

— Подожди: звон кончу. Сейчас. Воды принесу, встать помогу.

Но странно закруглившийся зрачок смотрел на него так недвижно и емко, что Чумелый понял, что Николка никогда не встанет, — и ахнул вслух:

— Отошел.

Звона бросить было нельзя — это Чумелый знал, — и показалось ему: если остановить звон, посмотрел бы Николка и другим глазом укорно на него, — и Чумелый, плача, звонил над покойником. Колокола привычно и спокойно возносили к небу медную, ничем нерушимую хвалу. Нельзя было лежать под ними иначе, как с таким же нерушимым спокойствием: так и лежал Николка: слушал звон.

Когда кончился второй благовест, Василий с подзвонком сбежали с верхнего яруса.

— Что тут у вас? — еще с лестницы крикнул Василий. — Звон шатался.

Чумелый не ответил: он плакал над Николкой, закрывая ему упорное веко.

— Постой, — сказал Василий.

Он положил земной поклон и, не вставая с земли, глянул в лицо Николки. Оно помолодело, веко опустилось, глаз закрылся, и от этого еще глубже лег на лицо покой.

— Отзвонил, — сказал Василий, поцеловал покойника в лоб и, встав с полу, тронул рукой плакавшего Чумелого.

Они с подзвонком подняли Николку и понесли в каморку.

Николку хоронили в воскресенье, — и когда несли его из собора, колокола прощались с ним дружно и благодарно.

Его похоронили неподалеку от Холстомерова.

Василий долго стоял над могилой. Горсть земли не бросил он в могилу, — а теперь руками разравнивал песчаный холмик. Он не слышал, как второй соборный священник, отец Георгий, напутствовавший гроб в могилу, сказал ему, разоблачившись:

— Ну, раб Божий Василий, ныне ты — господин звона! Шествуй по стопам предшественника.