— Я полагал, ты сегодня в звонарях.

— И было бы так воистину, отец протоиерей, и было бы, и шел уж я звонить, — ан, другой звонарь уж объявился поране меня.

— Кто же?

Нарочно не сразу, а выждав время для торжественности, Евстигнеич, вместо ответа, сам вопросил:

— А кто бы вы полагали, Ваше высокоблагословение?

Звон спокойно и уверенно несся с колокольни.

— Недоумеваю. Неужели Мишка?

Евстигнеич опять нарочно призамедлил с ответом и дал минутку прозвучать густому, полно плывущему звону.

— Неужто Мишка так может?

И, выжидая протопопова ответа, степенно возгласил:

— Нет, не Мишка. А Темьянский первой гильдии купец Иван Филимонович Холстомеров. Вот-с кто у нас в звонарях!

Протопоп повел тонкими острыми бровями.

— Что ж! пускай, коли есть усердие. На Пасхе всем обычай дозволяет звонить.

Но Евстигнеич, шевельнув косицей, скрученной тесемкой, покачал головой:

— Тут-с не усердие: тут-с был Иван Филимонович первостатейный купец — стал Иван Филимонович звонарь-с.

Протопоп заострил брови на пономаря.

— Ты не выспался со вчерашнего. Как «стал звонарь Иван Филимоныч»?

— Звонарь-с.

Евстигнеич указал на окно, откуда несся звон.

Протопоп махнул на него рукой.

— Поди. Омой лицо. Охладись. Тебе утреню петь, — и повернулся к образам дочитывать правила.

Но пономарь был прав. На колокольне водворился новый звонарь, и звонарь этот был темьянский первой гильдии купец Иван Филимонович Холстомеров.

Окончив звон к утрени, Холстомеров, крупный высокий старик с Преподобно-Онуфриевой седой бородой до чрева, сошел с колокольни и в алтаре, подойдя под благословение у протопопа Гелия, просил принять его на дух. Гелий изумленно глянул на него и хотел было изъяснить, что на Пасхе не время исповедоваться, что для того был пост, но, ничего не сказав, подставил свое ухо к устам ставшего на колени Холстомерова. Никто не узнал, что говорил протопопу первостатейный купец, но все узнали, что, выйдя из алтаря, он не остался в храме и не пошел к себе на Медвежью улицу в собственный дом, а поднялся на колокольню и на звонаревом месте благовестил к обедне. Когда окончилась обедня, Холстомеров остался в звонарской каморке, под колоколами, и ласково встречал всех пасхальных звонарей-доброхотов. Когда доброхоты ослабевали и звон прекращался, он становился сам и звонил с подзвонком Мишкой.

На Медвежьей, в каменном доме «первой гильдии купца И.Ф. Холстомерова. Свободен от постоя» напрасно в этот день ждали хозяина от обедни.

Хозяин пошел к утрене и к обедне: Святая неделя и ленивого в храм зовет, а Иван Филимонович ленив не был. Воротилась от обедни домовница — Акулина Кузьминична и сообщила: «Сам Иван Филимонович звонит на колокольне». Выслушав это, Пимен Иваныч, сын Холстомерова, «молодой хозяин», хотя ему было под пятьдесят, и ничего не сказал: сам бы он на колокольню не полез звонить, а старикам это в обычай: «Готовьте самовар к батюшкину приходу». Самовар пускал в сотый раз и низкий шип, и высокий свист, и жалостный ворчок, но не дозвался «старого хозяина». Тогда распорядился «молодой хозяин»: «Снимите самовар. Стол накрывать к обеду. Батюшка, верно, зашел к отцу протопопу: к обеду вернется». Накрыли на стол. Нет Ивана Филимоныча. Тогда решил Пимен Иваныч послать посланца из молодцовской за отцом.

Посланец вернулся со странною вестью: у отца протопопа старого хозяина нет, а сказывают, будто он на колокольне. Пимен Иваныч ничего не сказал на это, оделся и, подходя к собору, еще издалека заприметил под колоколами седую Преподобно-Онуфриеву бороду отца. Ее развевал весельчак — апрельский ветер. Пимен Иваныч поднялся на колокольню. Ветер шибал и озорничал под колоколами. Иван Филимоныч отирал лицо красным платочком, а Мишка-подзвонок, в кубовой рубашке, отливал с колокольни мелкую серебряную дробь. Пимен Иваныч снял картуз и сказал отцу:

— Батюшка, вы зазвонились, а мы заждались вас. Обедать пожалуйте.

— Я уж, Пимушка, ел, — отвечал Холстомеров.

— Где же вы, батюшка, покушали?

— В комнатушечке. Хочешь покажу? Все у меня есть.

Старый хозяин повел молодого в звонарню под колокола. Там увидел Пимен Иваныч отцов благословенный образок — медного Спаса — в уголке, три крашеных яйца и кусок кулича на столе.

Пимен даже попятился.

— Да вы что ж, батюшка, жить что ли, здесь собрались?

— А собрался.

— Как собрались? У вас дом есть. У вас дело. Мы у вас. Как же это?

— А так. Звонить тут некому. Слышал: звонарь-то расшибся? Завтра отпевают. Вот я на его место и пошел.

Пимен отер платком лицо.

— Не шутите, батюшка. Шутка ли, чт'o молвите!

— Я не шучу.

Старик пал в ноги сыну.

— Я больше домой не вернусь. Обет дал: с колокольни не сойду.

Пимен побледнел, поднимая отца с кирпичного пола.

— Что скажут-то, батюшка, люди-то что скажут? Согнали, мол, отца в звонари!

— Все уста в одну речь не сольешь. Скажут, что скажут: чужие речи не в переслух.

— Прогневали мы вас, видно!

Тут остановил Иван Филимонович сына:

— Не греши, Пимен. Не было гнева. Время мое пришло. Ну, отвечай мне, не как сын, а как сторонний: Иван Холстомеров добрый был купец?

— Добрый, — пересохшими губами еле вымолвил Пимен Иваныч.

— Умел торговать? Умел дело делать? Умел капитал наживать?

Усмехнулся было Пимен Иваныч:

— Сами, батюшка, знаете, — но еще строже остановил его отец: