ПОЭТ. Сколь справедливый ведете вы разговор. Позвольте тогда и мне открыть вам тайну вот этой скамейки.

СТАРУХА. Ну и бесцеремонный ты паренек. Ведь ты чуть было не сказал, будто я рассиживаю здесь точно пугало.

ПОЭТ. Ну ладно вам, не лукавьте.

СТАРУХА. Недорослей хлебом не корми, только дай порассуждать.

ПОЭТ. Послушайте… Я, как видите, вовсе не притворяюсь. Да, я самый что ни на есть скромный поэт, оттого еще даже ни одна добросердечная девушка на свете не удостоила меня хотя бы взором. Но я благоговею перед этим чудесным миром, сияющим в глазах влюбленных. Он же в тысячу раз прекрасней того, что дано изведать нам. Да–да, я действительно трепещу перед ним. Посмотрите–ка, им и дела нет до нашего празднословия. Они уже парят высоко–высоко… Там, где в небесной тиши золотятся звезды. И дивное мерцание звезд льется у них по ресницам, а нимбы света струятся над их головами. Ну а скамейки? Да–да, вот эти скамейки — они как волшебные лесенки, ведущие в Рай. Да просто самые настоящие наблюдательные башни, полыхающие пламенем. И когда влюбленные юноши уединяются здесь со своими подругами, их взорам предстают радужные огненные города, рассеянные по всей Вселенной. А нам, увы, их никогда не увидеть. Вот я (встает на скамейку) взобрался сюда, но ничего подобного мне и в помине не разглядеть… Разве что скамейки на той стороне? До чего же их много. Какой–то там тип размахивает карманным фонариком… Похоже, полицейский обход. Костер. Нищие попрошайки греются у огня… Блеснули фары автомобилей… Так–так, вон автомобили разъехались, теперь направляются к теннисным кортам. Ага, что это там такое сверкает? Ах да, ведь это машина, и в ней навалом цветов… С концерта кто возвращается или траурная процессия? (Спрыгивает со скамейки и садится.) Вот и все, что я разглядел.

СТАРУХА. Какая чепуха! И чем здесь только можно плениться? Просто твоя душа не в состоянии жить без таких вот слезливых песенок, а за них, признаться, уж точно никто не даст и ломаного гроша.

ПОЭТ. Оттого я в жизни не посмею даже присесть сюда — на эту скамейку! И если мы с вами, госпожа, вздумаем рассиживать на ней, то для нас скамейка так и останется всего лишь самым обыкновенным трухлявым бревном. Зато стоит поблизости объявиться каким–нибудь там влюбленным — скамейка тут же превратится в самое прекрасное воспоминание их жизни. Нет, скорее она окажется волшебным троном, и в искрах света, повсюду разбрызгиваемых влюбленными, заблистает дивный радужный шлейф. Он окутает их неземной усладой… А когда сюда плюхнулись вы, госпожа, так скамейку тут же сковало холодом, точно в склепе, и она стала ступой — плитой для надгробия[1]. Так что мне нестерпима даже мысль об этом.

СТАРУХА. Да-а, глуп ты, я вижу, и совсем неискушен. Твои глаза не способны прозреть суть вещей. И что же, по–твоему, скамья оживает, пока желторотые эти щенки лапают на ней своих шлюх? Да не выдумывай. Они же совокупляются в самых обыкновенных могильных склепах. Смотри, до чего бледны их физиономии в зловещем мерцании уличных фонарей, а в глазах у этих самцов и самок застыла пустота. Разве они не похожи на трупы? И занимаясь своими шашнями, они обречены медленно гнить, мучая и терзая друг друга. (Принюхивается.) Ах, как потянуло цветами. До чего же сильно разит по ночам от этих цветочных клумб. Совсем как в могильных склепах. Твои любовнички один к одному мертвецы: их и погребли вот в этих ночных ароматах цветов… Живы–то только мы с тобой.

ПОЭТ (смеется). Ну и шуточки у вас. Почтенная госпожа уверяет, что она, мол, жива, а те, на скамейках, нет.

СТАРУХА. Вот именно. Всего лишь года одного мне не хватает до ста, а на здоровье я пока не жалуюсь.

ПОЭТ. То есть как это года не хватает до ста?

СТАРУХА (развернувшись лицом к свету). Посмотри–ка хорошенько.

ПОЭТ. Какие уродливые морщины!

Тем временем громко зевнул МУЖЧИНА, обнимавшийся с ЖЕНЩИНОЙ на самой дальней скамейке справа.

ЖЕНЩИНА. Господи, что такое? Ну и хулиганство!

МУЖЧИНА. Нам пора. Так недолго и насморк подцепить.

ЖЕНЩИНА. Вот вечно ты так. Тебе всегда на все наплевать.

МУЖЧИНА. Да нет, просто меня тут осенила идея.

ЖЕНЩИНА. Что еще там такое?

МУЖЧИНА. Да вот подумал: скорее всего, моя несушка завтра снесет яйцо. И это вдруг насмешило меня.

ЖЕНЩИНА. К чему ты об этом?

МУЖЧИНА. Да просто.

ЖЕНЩИНА. Ну нет, я-то знаю, между нами все?

МУЖЧИНА. Эй, вон последняя машина. Слушай, давай–ка быстрей.

ЖЕНЩИНА (вскакивает со скамейки, глядя в упор на МУЖЧИНУ). Вечно у тебя кошмарные галстуки.

МУЖЧИНА все помалкивает, потом поторапливает спутницу, и они уходят.

СТАРУХА. Ну вот, наконец и эти вернулись к жизни.

ПОЭТ. Цветочный фейерверк угас, но отчего вы говорите, они вернулись к жизни?

СТАРУХА. О, я тысячу раз наблюдала лица людей, вновь пробудившихся к жизни. Поверь, я прекрасно их изучила. На этих физиономиях всегда нарисована страшная скука, а я, признаться, питаю слабость к таким вот минам… Еще много–много лет назад, когда я была юной барышней, такие вещи совершенно не трогали меня. Причем даже если кто–то отваживался приударить за мной, упоение жизнью накатывало только в одном случае, когда я напрочь забывала о себе. Потом, конечно, я поняла, что всего лишь–навсего заблуждалась. Но раз жизнь волнует и восхищает тебя… да при этом крошечный бутон розы нежданно–негаданно стал размером с луну, норовя вот–вот просадить кровлю над домом…. И вдруг почудилось, будто впорхнувшие в комнату голуби заворковали влюбленными голосами… А все–все на этом свете радуются тебе от чистого сердца, неприменно стараясь при этом заверить тебя в своем почтении… Ну а вещи, задевавшиеся куда–то лет эдак сто назад, ни с того ни с сего вдруг отыскиваются в платяном шкафу… Да буквально каждая–пре–каждая девушка неожиданно принимает лик королевы… Тогда и суждено тебе наконец увидеть цветение алой розы на засохшем дереве [2] … Увы, в молодости таким вот наваждением я была одержима едва ли не каждые десять дней… Я только потом поняла, что это же неизменно наступала пора моего угасания… Ведь чем хуже вино, тем быстрей оно ударяет в голову. Опоенная такими печалями и радостями, я просто–напросто умирала», вся в слезах умиления… захлебнувшись от полноты собственных чувств… Только потом я взяла наконец за правило: навсегда завязать с такого рода питьем. Вот, пожалуй, и весь секрет моего долголетия.

ПОЭТ (иронизируя). Так в чем тогда смысл вашей жизни, о почтенная госпожа?

СТАРУХА. Смысл жизни, говоришь? А разве не в том смысл, чтобы достойно жить, раз уж ты однажды появился на свет? Ведь я совсем не лошадка, взбрыкнувшая лишь оттого, что ей захотелось овса, но… Даже лошадка скачет, повинуясь инстинкту.

ПОЭТ. Ты летишь, моя лошадка, убегая без оглядки.

СТАРУХА. И от цоканья копыт у меня в ушах звенит.

ПОЭТ. А как солнце закатилось, звон пронзительнее стал.

СТАРУХА. Нет, пожалуй, он пропал, скрывшись в сумраке ночном.

Пока они беседуют, все парочки влюбленных расходятся, покидая скамейки.

ПОЭТ. Почтенная госпожа, так позвольте узнать, кто же вы?

СТАРУХА. В старину меня звали Комати [3].

ПОЭТ. Как–как?

СТАРУХА. Все мужчины, пленявшиеся моей красотой, давно обратились в прах. Впрочем, даже если сегодня и отыщется человек, поддавшийся моим чарам, его явно ждет тот же жребий.

ПОЭТ (смеется). Ну, тогда мне точно ничего не грозит. Вам все–таки девяносто девять.