В соседнем узком темном переулке, крытом стеклом помещались конторы медиумов и ясновидящих, которые за небольшую плату брали на себя сношения с загробным миром. В этом переулке странно мешались живые и мертвые.

— Кто хочет говорить с духом девушки, умершей 200 лет тому назад… С египтянином времен первых фараонов! Покойный отец банкира Гирфельда просит сына… Не нужен кому-нибудь Карл XII?

Все это выкрикивали десятки озабоченных служителей, появляющиеся на балконах и у дверей контор.

В приемных на плетеных диванчиках, за круглыми столами, на которых лежали фотографии духов, постоянно сидели посетители, дожидавшиеся очереди.

Медиумы часто ссорились друг с другом, так как каждый день случалось, что один и тот же дух одновременно появлялся в десяти конторах к великому соблазну зрителей и слушателей всей этой сверхъестественной отрасли промышленности. Сутяги из квартала верующих в Нечто то и дело являлись к медиумам и затевали с ними ссоры, в которых принимали участие и души умерших.

Крытая улица медиумов выходила на площадку, вымощенную розовым мрамором. На этой площадке стоял храм Человеку. В Гелиополисе было очень много людей, которые считали себя богами, но лишь немногие из них решались публично принять жертвы и поклонения от льстивых жрецов в храме за улицей медиумов. С южной стороны храма находился склеп самоубийц. Здесь длинными рядами на серых мраморных плитах лежали тела тех, кто на время уходил из жизни. Таким самоубийцам жрецы в храме Человека вводили в кровь особый яд, небытия; сон наступал не сразу, а недели через две-три, а иногда и через месяц. В этот промежуток самоубийца медленно превращался в труп; ослабевало зрение, слух, притуплялась чувствительность к боли; полное оцепенение тела наступало раньше чем прекращалась душевная жизнь. В склепе самоубийц было всегда несколько трупов, в раскрытых глазах которых светилось сознание, как луч заката в темной полосе воды. Умирали чаще всего на десять лет, но были и такие, которые желали проснуться через сто лет — предельный срок действия яда небытия. После воскресения самоубийцы жили столько же сколько прожили бы не приостанавливая жизни.

Правительство очень часто командировало чиновников в будущие десятилетия, так точно, как посылал их с различными поручениями на окраины государства; такие чиновники получали все присвоенное им содержание, суточные и прогоны. В каждом министерстве был свой особый склеп; где важные и неподвижные лежали десятки и сотни людей, сжимая в желтых окаменелых руках портфели, набитые бумагами и пакеты, которые они должны были предъявить по своем воскресении. Иногда в бумагах содержались предписания, касавшиеся преступников, которые успели принять яд небытия и помещались в особом отделении, при центральной тюрьме. Случалось, что никто не знал, когда проснется какой-нибудь важный преступник и тогда за ним посылали двух или трех чиновников снабженных самыми широкими полномочиями. Во время судебного процесса знаменитого Кетмена, подкупившего весь парламент, подсудимый, накануне объявления приговора заснул на 80 лет. В виду исключительной важности дела, вслед за обвиняемым были отправлены судьи, защитники и прокурор. Все они лежали рядом в боковом коридоре во дворце правосудия, и так как там довольно тесно, то самого Кетмена положили под генерального прокурора, а сверху навалили все делопроизводство.

В храме Человека хранились тела только тех самоубийц, которые могли заплатить довольно крупную сумму за место. Жрецы извлекали побочный порядочный доход, показывая трупы посетителям и рассказывая о покойниках невероятные истории. Одного очень почтенного филантропа, пожелавшего перейти на сто лет в небытие для того, чтобы посмотреть, что станется с основанными им благотворительными учреждениями, служители храма ошельмовали до такой степени, что имя покойного стало нарицательным для всех мошенников и плутов.

Случалось, что на время прекращали свою жизнь влюбленные, желавшие чтобы их тела до воскресения, лежали рядом. Ленивые жрецы перепутали все места, и я сам видел как один молодой человек, заснувший полсотни лет тому назад, требовал у смотрителя кладбища, чтоб он немедленно отыскал какую-то Эльзу, с которой влюбленный заснул рука об руку.

— Я всем ей пожертвовал, вопил несчастный, мне некуда и незачем идти из этого храма!

Толстый жрец, заложив пальцы за широкий золотой пояс, равнодушно слушал жалобы молодого человека.

— Выбирайте любую, завтра проснется вот эта хорошенькая девушка в углу, у круглого окна. Подходит? Да вы взгляните внимательнее. Её спутника лет двадцать тому назад перенесли в подвал, под храмом, потому что здесь рядом надо было освободить место для одного ювелира. Уверяю вас, она ничуть не хуже вашей Эльзы.

Влюбленный не слушал.

— Эльза, Эльза! — звал он, слоняясь между каменными плитами.

— Я думаю напрасно трудитесь, — сказал жрец, — она ушла как и многие другие. Почем вы знаете на сколько лет она засыпала? Теперь чего доброго у вашей возлюбленной есть уже внуки.

Жрец обратился ко мне:

— Вот там справа, где тянется полоса света; двадцать лет лежит покойник, посмотрите какое у него счастливое выражение лица. Когда он пришел сюда, у него было трое детей, два сына и дочь, которых он воспитывал по какой-то особой изобретенной им системе. Чудак верил, что из его детей выйдут святые или герои, и желал пробудившись услышать о их славе и святости. Я хорошо помню, как все они четверо стояли вот здесь, где стоим мы…

Жрец поправил руку поэта, оцепеневшего на сто лет, чтобы взглянуть на собственный памятник и пошел к выходу.