— Погоди, — сказал Матросов, — я сейчас!

Он принес котелок с чаем, достал галеты, протянул Копытову: ешь. Подошел Белов и, привалившись спиной к толстой сосне, обжигаясь, стал отхлебывать из котелка горячий чай.

— Ты ведь детдомовский, Саня? — спросил Копытов.

— Детдомовский.

— И я детдомовский.

— Правда? — удивился Матросов. — Мы с тобой как свояки, значит? А откуда ты?

— Из Оренбурга. Друзья мы, значит, с тобой по несчастью.

— Да, — сказал Матросов, — хотел бы я, как Белов наш, годок, да что там, месяц пожить, чтоб и отец, и мать, и дружная семья, и все такое...

— Вот кончится война, — сказал Белов, — поедем мы с тобой к моим, заживем вместе. Ты в индустриальный поступишь, знаешь какой институт? Сам Серго Орджоникидзе его основал! Перед самой войной — такой дворец для него построили, не институт — огромный музей!

— А что? И поедем, — сказал Матросов мечтательно, — я технику люблю. Машины, станки, запах металла...

— А если б мне выбирать, я бы поваром стал, — сказал Копытов. — Хорошим поваром, в хорошей столовой — прекрасно! И отожрался бы за всю свою жизнь! Несытая она была...

— Ты, Саня, в каком детдоме был?

— В разных.

— А больше всего?

— В Ивановском детдоме жил.

— Это где?

— Под Ульяновском. Говорили, бывшее имение князя Оболенского. Мы жили на краю парка, в двухэтажном таком флигеле. Жизнь была там хорошая, спокойная. Сами пахали, сами сеяли, сами овощи растили, сами сено косили, летом на Волгу ездили купаться... У нас летний лагерь был возле села Каменки, жили в шалашах, палатках. Берег песчаный, красивый, Волга широкая…

...После привала они шли молча. Устали, было не до разговоров, и смеркалось к тому же, а в сумерки человек как-то вдруг остается наедине с собой, даже если справа и слева, и сзади, и впереди шагают твои товарищи.

Шел Копытов, было ему зябко и ломило кости, вспоминал он вот такое же холодное свое беспризорное детство.

Шел Белов и думал о родном городе Свердловске, таком красивом весной, да и зимой тоже, если разобраться.

Шел Матросов. На привале вспомнилось ему совсем, казалось, забытое детство в Ивановском детдоме, и он вспоминал невозвратное: комнату с немудреным общежитейским бытом — железными койками, тумбочками, рупором громкоговорителя. Свою первую тельняшку, которой он страшно гордился, она как бы подтверждала его право носить такую звонкую и гордую фамилию, свою гитару, на которой он часами играл в музыкальном кружке вместе с другими ребятами, у кого в руках балалайка, у кого — мандолина, а у него — гитара... Вторая гитара была обычно в руках руководителя Павла Петровича Резина, и это льстило…

Он чуть слышно, про себя, запел старую, самую любимую песню своего детства:

Раскинулось море широко,

Лишь волны бушуют вдали.

Товарищ, мы едем далеко,

Далеко от нашей земли…

* * *

— Туда никак нельзя сейчас добраться, — сказал мне Коля Михайлов, секретарь Великолукского горкома комсомола. — Я звонил в Локню, мне сказали, что последние лесовозы прошли оттуда по вдрызг разбитой дороге несколько дней назад.

Видно, у меня вытянулось лицо, потому что Коля сказал:

— Да ты не расстраивайся, правда, посмотришь в музее фотографии, там у них схема есть, кто где был, где дзот стоит…

Помолчали.

— Тебе очень нужно, значит? — в нерешительности сказал он. — Есть вообще-то один вариант. На днях туда туристы с радиозавода собираются пройти на моторных лодках, — сказал он. — Первый такой поход. Можно и попросить...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Совинформбюро

Утреннее сообщение от 19 февраля 1943 года.

«...отступая через деревню Новоселовская Курской области, немецко-фашистские мерзавцы ограбили мирное население, группа гитлеровцев ворвалась в дом колхозника Дмитрия Селеденко, схватила его пятнадцатилетнего сына и учинила над ним зверскую расправу. Бандиты подожгли дом колхозницы Евдокии Лелиной. Когда колхозница и ее дочь выбежали из горящего дома изверги расстреляли их из автоматов...»

На исходе были вторые сутки марша. За плечами оставаясь километров девяносто. Бойцы заметно устали, давно осталась позади гладкая и утрамбованная дорога. Роты менялись порядком, впереди ставили самых сильных, самых выносливых — пробивать путь. Буксовали, утопая в снегу, машины, на которых везли боеприпасы, ротные пулеметы, минометы. Устали лошади. Постепенно сотни килограммов холодного металла перекочевали на плечи бойцов. Теперь никто не шел налегке: один тащил минометную плиту, другой — пулеметные станины, третий — коробки с лентами. Колонна растянулась почти на километр, и как ни нервничал Афанасьев, как ни носился вдоль рот Артюхов, — все было бесполезно. Налегке шло только боевое охранение с автоматами наизготовку и гранатами под рукой. Говорили, что здесь вполне можно ожидать немцев, оторвавшихся от своих и пробивающихся к линии фронта.

Прошли села Сивцево, Клетище, Пахомово, существующие теперь только на карте, неотличимые друг от друга пепелища, рубцы на теле земли.

— Знаете, по какой земле мы идем? — спросил агитатор политотдела старший лейтенант Лебедев, подсаживаясь на привале в кружок, где сидели сержант Донской, командир отделения разведчик сержант Жгутов, Белов, Матросов, Копытов. — я здесь жил несколько лет.

— В этих краях? — спросил Копытов.

— Не совсем в этих, километров сто западнее. Вот посмотрите, — он достал карту Псковской области, старую, довоенную. — Вот здесь я учительствовал, в Новоржеве. Городов маленький, тихий, старый. А километрах в тридцати от него святые для русского человека места.