А вот девица не реагирует. Ей все равно, что ширма, что улыбчивый доктор. Плохо.

Предлагаю присесть. Так они оказываются совсем рядом, ведь стулья поставлены вплотную к ширме. Быстренько осматриваю девицу, заношу результаты в инфо. К сожалению, она "зомби", без вариантов. Сужение зрачков, характерная бледность и пониженная температура кожных покровов. Замедленная моторика. Девица даже не вздрогнула, когда я неожиданно взял из-под ширмы ее руку. И не попыталась выдернуть. Никто не выдергивает, я все же доктор, но обычно я ловлю слабое противодействие. А тут - ничего. "Зомби". Ей все равно.

– Сыпь в низу живота?
– уточняю на всякий случай.

Мамаша затрудненно кивает и пускается в оправдания, мол, это не венерология, проверили в первую очередь, не аллергия и не кемиоэкзема... Я прерываю ее. Конечно, у "зомби" не бывает аллергии. "Зомби" даже средством для очистки санкоммуникаций так сразу не проймешь.

Возможно, это и есть причина появления "зомби". Аллергии различных форм, экземы и гиперпсориаз совсем недавно были настоящей чумой нашего века. И разом ушли. Возможно, организм с предрасположенностью к гиперпсориазу таким образом защищается от агрессивной для него среды. Возможно. Тогда девочку лечить нельзя. Гиперпсориаз ее убьет за пару лет. И умрет она в ежедневных страданиях. Пусть лучше мамаша поживет рядом с бесчувственным, но хотя бы не умирающим в мучениях телом.

– Покажите сыпь, - бросаю я.

Если девочка - "зомби" за серединой второй стадии, то разденется без промедлений. "Зомби" действительно все равно. Идеальная игрушка для сексуальных садистов - если б они еще встречались. Садистов-то хватает.

Но она медлит, прежде чем взяться за тоненький гальтер брючек.

А когда слышит уговаривающий голос мамаши, и вовсе опускает руки. Кстати, мамаша чем дальше, тем больше меня смущает. Что-то в ней не то. Что-то, непосредственно связанное с мутацией дочери. Кстати, а мутация ли это?! Девочка - "зомби", но какая именно "зомби", м-типа или же?..

На радостях я вскакиваю так быстро, что чуть не роняю стул. Огибаю ширму и со всего размаху отвешиваю девице полновесную затрещину.

– Ах ты дура!
– ору я.
– Назло маме решила подохнуть?!

Мама в шоке, а я молочу ее дочку с обеих рук, стараясь попасть куда поболезненней. Она получает несколько плюх - и начинает закрываться руками. Закрывается, она закрывается! Ура!

Кончается безобразная сцена тем, что девица тонким голосом орет, что ей больно - и пытается дать мне сдачи. И я тут же останавливаюсь. Уф. Больно ей. Все руки об дуру отбил. Зато, вон, и глаза засверкали, и щечки зарозовели. Не так и бесчувственна, оказывается, больше прикидывалась. Дура.

– Вы что себе позволяете?
– дрожащим голосом мамаша.

Мы с дочкой не сразу соображаем, кто она такая. С дочкой понятно, она сейчас немножко не в себе. Легко представляю, что она сейчас испытывает. После месяцев существования в бесцветном пространстве, лишенном запахов, ярких красок и резких звуков - внезапный удар по всем чувствам, болезненно яркое, сочное ощущение полноты жизни. Ей сейчас не до мамы, девица плывет на волнах наслаждения. Ну и мне тоже не до нее, я лечебный сеанс проводил... потом я пытаюсь представить, как все выглядело с ее точки зрения, и ее дикий взгляд становится понятней. С ее точки зрения, она привела больную девочку на консультацию к врачу, а тот выскочил из-за ширмы и принялся избивать беззащитного ребенка... кстати, ей в суматохе тоже пару раз прилетело. А нечего соваться разнимать, если не умеешь.

– Мама, да все окей!
– говорит девица, вытирая под носом кровь.

Женщина не обращает на нее внимания, хотя это наверняка первые за несколько месяцев слова, услышанные ею от дочери в свой адрес. Женщина не понимает, что я только что излечил ее девочку. К сожалению, излечил пока что временно. Но не молотить же ее ежедневно, так и до смерти можно забить.

– Вы что творите?
– говорит мама, постепенно наполняясь решимостью.
– Кто дал вам право бить ребенка?

Ее голос становится все громче и уверенней. А мне становится противно. И я, и ее дочь прекрасно понимаем, что она просто не хочет платить за прием. Изменения в девочке невозможно не заметить. Она заговорила, в конце концов, если розовые щеки не заметны в искусственном освещении. Но я, в ее понимании, здорово подставился с рукоприкладством, и мамаша мгновенно решила это использовать, а то и поиметь кое-что в виде откупа от неприятностей. Тем более что разбитый нос - действительно подсудное дело. За такое как минимум лицензию отберут.

– Мы немедленно идем снимать побои!
– решительно заявляет женщина.
– Вы извините, но вам самому следует лечиться! Принудительно!

– Идите, - легко соглашаюсь я.
– Думаю, меня арестуют. И когда через месяц у вашей дочери случится рецидив, помочь уже будет некому.

– Переживем!
– уверенно бросает женщина, собирая с пола разбросанные в драке документы. Я их, кстати, так и не посмотрел, а ведь женщина старалась, анализы, наверно, собирала, а они в столице ненормально дорогие. Да и что в столице дешево? Разве что жизнь приезжих.

– Она переживет, - уточняю я спокойно.
– А вы - нет. При ее заболевании характерна болезненная тяга к наблюдениям за страданиями других, по логике жизни это обычно родственники. А так как сейчас мало кто страдает, вы точно нет, то девочка скоро сообразит добавить вам чего-нибудь в еду, чтоб посмотреть, как вы катаетесь от резей в животе...

Женщина резко меняется в лице. Ого. Что, уже было? Здорово, в последний момент успел. Еще немного, и она бы свою мамашу умучила. Бесстрастно наблюдая со стороны.