– А ты где сидишь?
– мне к горлу смешок подкатил, нервный такой, с дрожью, но - не удержаться.

– А.. Ну, то есть два меня сидят, у одного решка выпадает, у другого орел.

– Леех! Ну ты сам подумай, как это "два тебя"? Ерунда какая-то... Если там другой ты, то это уже и не ты. Ты-то себя осознаешь, здесь и сейчас? А там - не осознаешь, следовательно, там и не ты, а какой-то другой дурик. Миры-то независимы, и вы тоже должны быть независимы.

– Ну да, там независимый "я" - и тут независимый "я"! Я себя тут осознаю, а тот, другой, там себя осознает!

– Тогда давай разбираться, что ты называешь "я"!
– спор, как всегда бывает с такими спорами, рос в ширину, обрастал деталями и терял свое изначальное направление.

Но одна вещь меня здорово успокоила: парадоксы эти мы решали пару дней назад, в ноябре, в моем ноябре. Решали на паре, целая группа, двадцать человек, орали друг на друга, спорили, и препод был, смотрел на все на это и веселился. Следовательно, сейчас был ноябрь, а никак не март. Ведь не мог же Савицкий полгода одно и то же талдычить! Да еще и через сессию...

Но почему Леха у Светки? И почему звонит с ее телефона, да еще так, как будто это так и должно быть?

– Леха!
– говорю - Какой сейчас месяц, а?

Он на полуслове запнулся:

– Ты чо, Костян? Прикалываешься, да? Вчера же виделись, в кино ходили! Март, конечно!
– и еле слышно, шепотом, - Сам же говорил по-раньше прийти, насчет восьмого с пацанами перетереть...

Я еле-еле по кнопке завершения разговора попал, так руки затряслись.

Побрел я к метро, ног не чувствую, еле ползу, в голове мыслей - ноль. Как какая мысль в голове вильнет, сразу тошнота подкатывает, и руки-ноги трястись начинают. Зуб еще этот болит, зараза.

Кое-как дотащился до метро, домой поехал.

В метро тепло, я успокоился опять, продышался, даже подремал. Приехал, вышел, иду себе к дому, а навстречу мне Вован, мой дворовый кореш, сосед и друг детства. Я к нему, издалека так рукой, мол, приветик! А он позеленел весь, и от меня пятится, руками как бы отталкивает... Никогда его таким не видел! И трясется весь, крупной дрожью.

– Не подходи!
– говорит - Мы не виноваты! Мы ничего сделать не могли, правда не могли! Не трогай меня, я не виноват!
– а сам все пятится, мелкими шажками. Уперся спиной в стену дома, вжался просто в нее.

Да что с ним такое, а? Я к нему шаг сделал, а он чуть вверх по кирпичам не полез.

– Слушай, - говорю - Вовчик, ты... Понимаешь, со мной что-то случилось, я не понимаю, что. Ты бы мне объяснил толком, что к чему, а?

– По-понятно что случилось, - он даже заикаться начал чуть-чуть - ведь убили тебя, убили! Из пистолета... прям...
– и он ткнул себя в лоб трясущейся рукой.

Тут мне совсем плохо стало, в глазах потемнело. Это что ж такое, а? На ватных ногах я тоже к стенке подошел и просто по ней ополз. Сижу, дышу через силу, соображаю. Хотя как тут соображать?

– А когда? Убили-то когда?

– Дык в августе еще! И похороны были. А это.. Галька твоя уже с Серегой гуляет...

"Какая еще, на хрен, Галька?! А, эта дура из второго подъезда? Вот уж кого никогда терпеть не мог! И почему - моя?"

– А мать что? А бабушка? Мои-то как?
– мне вдруг стало так холодно и тоскливо, хоть волком вой.

– А что - мать? До сих пор ходит, лица на ней нет. А бабка твоя после похорон... твоих... и не встает вообще, так говорят.

– А отец?

– К-какой отец? Т-твой? Слушай, Костик, я твоего отца ни разу в жизни не видел, ты уж извини...

"Как это не видел? Ты ж у меня дома зависал сотню раз, и с отцом моим ты с детства знаком..."

– А сестра чего?

– К-какая сестра?! Костик, это ты, нет?

Повернулся я к нему:

– Вовчик!
– говорю, проникновенно так, - случилось со мной что-то, понимаешь?

Тот закивал так быстро-быстро.

– Да не, не то, что ты... Не...
– как сказать? Не убили меня? Живой я? Они же меня похоронили давно! А я с ним позавчера только пиво пил, с Вовчиком этим, и за жизнь говорил.

– Слушай, - говорю - скажи мне, какой год сейчас?

Его аж передернуло:

– Тот же год, 16-тый.

– А месяц какой?

– Костик, - он мне говорит, чуть не плачет, - ты прости меня, Костик, я ведь правда ничего тогда сделать не мог, ты сам полез, мы тебя остановить пытались, а у него - пушка!

Я усмехнулся грустно:

– А вы и убежали, да?

Вот если может позеленевший человек еще больше позеленеть, то это про Вовчика сейчас:

– Пушка же у него была!! Он бы и нас всех с тобой положил, а у меня - мать!...