Грибы же и впрямь как в сказке. Рядами, рядами выстроились вдоль перелесков, нахлобучились и, кажется, лезут в руки сами. Сергей стонет, как человек, у которого мучительно заболело сердце, он больше теперь не может жить, а готов лечь и умереть. Геля охает, будто на каждом шагу наступает на зайчонка. Зрачки её мечутся, как бабочки вокруг лампы.

А грибам всё нет конца.

Между тем ветер уселся на берёзе, свесил ноги, размахивает широкими складками одежд и никуда не хочет идти. Насвистывает какую-то песенку.

Подходим к реке. Наступает самая тяжёлая минута: лукошки полны, а грибов не убывает вокруг. Теперь маслята, маслята, маслята рассыпались в оловянных, скрипучих кустиках мхов. Маслята! Они хотят нас убить здесь, на берегу реки, они смеются над нами, сами подбираясь под руки, чтобы мы упали все враз и скончались от разрыва сердца. Сбрасываем плащи. Грибы торопятся. Мы их уже не собираем. Только смотрим, как они сходятся и рядами, рядами ложатся в разостланные плащи. Только хруст по всему лесу.

Ветер спрыгнул с берёзы, подкрался, захохотал, свернулся в клубок и огненным лисёнком покатился с обрыва к реке, подбрасывая над собой и размётывая листву.

Шагаем домой под тяжестью, а ощущение такое, будто там, на берегу, мы по крайней мере построили город. Осенние кульбабы, робкие и еле приметные, уже сложили свои цветки. Теперь они мерцают в лёгких сумерках среди полей, что крошечные свечки, которые плывут и раскачиваются в воздухе.

Поздним вечером на хуторе при лампе мы будем обирать грибы. Под окнами будет вздыхать озеро и томиться в своих индевеющих берегах. Будет снижаться над крышею ветер и долго шелестеть крыльями, эта большая и добрая птица ясной осенней ночи. А ночью страшно закрыть глаза. Грибы, грибы, грибы. Стоят, бегут, притаились, одетые бурым светом вечернего солнца.

Наутро да и позже среди дел приходит грусть. Неужели прошёл этот день? Такой он был большой, такой светлый. И вот уже нет его. Как будто его и не было, только сладостное ощущение лёгкости, удачи, гула перелесков и походки ветра, который то сидит на берёзе, то катится под гору, то снижается над тобой, как птица.

Неужели всё это прошло? А может быть, ещё снова когда-то вернётся?

НАША РОЖЬ

Нам выдадут мешок тяжёлой ржи. Почему бы нам не сварить пиво? Мы рассыплем рожь по длинным половицам, и накроем её мешком, и плеснём сверху из ковша воды.

Мы будем ночью спать. Наша рожь зашевелится, и зашепчутся зёрна друг с другом. Ты проснёшься, приложишь палец к губам, показывая глазами на пол.

— Да это рожь, — скажу я.

И опять усну.

А ты не уснёшь. Ты пройдёшься босиком по ржи, присядешь перед ней на корточки. Станешь слушать. Будешь засыпать и не засыпать. Ты будешь слушать и не слушать, как прорастают зёрна.

И вдалеке поднимется поле, над которым из берёзника бьёт соловей. Тут зелёные человечки покажутся из чёрной земли, оглядываясь изумлённо вокруг, приветливо кивая друг другу и протягивая руки, как бы желая познакомиться. А соловьи тоже кивают с берёз и рассыпают по полю серебряные крошечные серьги. Серьги катятся по полю, как пузыри по заливу при тёплом крупном дожде. Они бегут и уходят в землю.

А человечки всё растут, колышутся и сами звенят на ветру, как те серьги. Потом зарница одевает всё тяжёлым жарким духом, и они склоняются от собственной тяжести, усталые и ленивые.

И тут проснёшься ты.

Мы рассыплем рожь вдоль печки. И ночью она опять зашевелится, зашелестит и станет усыхать. Но ты уже не проснёшься. Нам будут сниться старички, которые идут широким полем и нехотя переговариваются. Поглядывают из-под руки и ждут ненастья. И шепчутся, не зная, что такое происходит.

Теперь осенью мы станем солод молоть в сенцах, между двумя каменными тяжёлыми жерновами. И солод будет пахнуть жарким летом, а руки отяжелеют, как от косьбы.

Пускай теперь приходят к нам соседи. Под рябину. Мы варим пиво. У нас большой котёл стоит на костре, и вода уже в нём кипит. Поднимем его двое, опрокинем в кадку. Вон парень с чемоданом. Он в отпуск едет из Якутии — повидаться с матерью, а после уедет назад собирать алмазы, мелкие и тяжёлые камни, собирать в ладони, будто верес.

— Вот, парень, сусло.

— Такое сусло! Это сусло!

— Да. Это тебе не алмазы — хлебнёшь и закачаешься, как рожь среди ветра. Дай срок.

Теперь по лагунам разольём это сусло и поставим в избу. Пусть бродит там, чтобы нельзя было спать. Чтобы казалось, будто избу осыпает снегом и шелушатся стены от метели. И чтоб в избе запахло пашней.

И вот уж мы с тобой пива не дадим ни лосю возле стога, ни сороке на колу под окном, ни зайцу среди леса под сугробом, ни вон тому снегирю, который сидит на пустой рябине.