Хотя, видел он, есть в мире вещи странные…

Первая странная вещь завершила то удивительное лето.

В сентябре, под самый конец жатвы, Сережка Бородулин, вечно гонимый неиссякающим своим любопытством, забрался в молотилку комбайна, стоявшего на краю поля. Пришел комбайнер, торопливо дожевывая, забрался в кабину и запустил двигатель…

Шурика в то время уже отвезли в интернат, он не был на похоронах. Деревенское кладбище стояло ровным, обрамленным долговязыми тополями квадратом посреди бледно-желтого поля.

Там Шурик и увидел Сережку – на бумажной фотокарточке, вставленной в специальный кармашек на свежевыкрашенном памятнике и придавленной оргстеклом. Карточка запечатлела, видимо, единственный во всей Сережкиной жизни момент, когда он был застегнут по самый подбородок, а прочее – стаи веснушек, разбегающихся от коротенького носа по щекам, прищуренные глаза, вихор в виде большой перевернутой запятой – все оставалось прежним. Проглядывала даже пустота на месте отсутствующего переднего зуба.

Над фотографией сгорбились две строки, сделанные бурой краской: «Никогда мне не выплакать слез моих, сыночек мой».

Окажись на этом месте фотография другого, взрослого человека, тем более незнакомого, Шурик, наверное, думал бы о том, чтобы все побыстрее наревелись и увели его отсюда. Но теперь рядом была одна бабушка, она только вздыхала, а на памятнике – Сережка, и это казалось ему глупостью. Он думал, что Сережку надо быстрее найти, расспросить, как случилась с ним столь невероятная штука, что он забрался сюда, и что вообще будет дальше.

Шурик взрослел, а это означало, что привязанности детства в другой, взрослой жизни не получат продолжения. Все понимали, и он сам понимал, что Светка и такие, как она, здоровые девушки выйдут за здоровых парней и будет у них работа, до которой Шурика не допустят.

Валентина тревожилась, но тревогу разгонял Василий, ее старший брат, веселый, круглолицый, коренастый, мало похожий на старика. Он принял Шурика как свое прямое мужицкое продолжение, учил внука всему, что умел сам, и так незаметно воспитал его руки.

Когда исполнилось внуку двенадцать – а ростом и шириной выглядел он на все пятнадцать, – дед взял его в свое дело, которого многие боялись и лишь немногие могли обойтись без него.

Василий резал крупный скот, считался по этой части лучшим, да, пожалуй, и единственным мастером. При надобности старухи заискивающе кланялись ему, а он, как бы освобождая их от этой неприятной вежливости, говорил грубо: «Сделаем, как два пальца…» – и всегда брал с собой внука.

Однажды так вышло, что Шурику пришлось участвовать в убийстве собственной коровы. Она была умная, намного умнее своей предшественницы, постоянно убегавшей из стада. Корова сама возвращалась с выпаса одной и той же тропой, впереди бежал теленок. Валентина выходила к воротам хлева с краюхой размоченного в воде хлеба, и теленок, увидев ее, сгибал хвост буквой «Г» и пускался в рваный галоп – корова же входила в хлев, как гордый корабль в гавань, оглашая прибытие троекратным уверенным ревом.

Потом теленок куда-то исчез, а корова заболела выменем, перестала доиться, и пришел ее исход.

Василия позвали к вечеру, он явился вместе с внуком. Шурик держался солидно, молча поздоровался за руку с мужиками, пришедшими на такое событие, первым ушел в хлев, где обреченно горел яркий свет, через некоторое время выглянул оттуда:

– Дед!

Василий о чем-то говорил с соседями, обернулся:

– Чего тебе?

– Дабай, ну!

– Хех! – Дед подпрыгнул на крепких кривеньких ногах. – Начальство зовет, надо идти.

Он закрыл за собой ворота, и Валентина, прятавшаяся от страха в избе, услышала, как знакомый торжественный рев ударил в стены хлева, опустился до хрипа и смолк.

Собравшимся Василий с бодрой небрежностью отчитался о сделанном, сказал, что каждый в его бригаде знает свой маневр: внук держит скотину за хвост, дед бьет молотом промеж рогов и перерезает горло.

А Валентина увидела через окошко, выходящее на двор, над которым висела уличная лампа: внук ее стоит в середине светлого круга и вытирает полотенцем окровавленные руки. От неприятного зрелища этого вдруг потеплело у нее внутри – будто принес ее мальчик первые деньги в дом.

Он и не должен был пропасть, раз уж так вышло, что весь мир за него.

Окончил Шурик интернат, поступил в училище и выучился на столяра, устроился в мастерскую, где инвалиды мастерили посылочные ящики и табуретки. Дали ему комнатку в общежитии, но там оставался он редко: рабочий день заканчивался в пять, поэтому Шурик успевал добраться до конечной в Щербинках, садился на последний автобус и через час был в деревне. Бабушка этому радовалась, поскольку боялась, что без нее приохотят Шурика к разным нехорошим делам, научат пить, например. Но боялась она напрасно, поскольку в том общежитии окружали Шурика здоровые и совсем чужие люди, а всего чужого он сторонился и среди здоровых воспринимал только тех, кого знал с детства.