Я еле сдержался, чтобы не заорать. Да ничего не делать, черти б вас всех забрали! И не жить!

Тёща подошла вплотную и выдохнула прямо в лицо:

– Алёнка-то вчера к Ивану приходила!

Запах больных дёсен и каких-то сердечных капель чуть не вывернул наизнанку.

Я усадил на стул трясшуюся от плача тёщу, поставил чайник на плиту.

Иван Иванович любил внучку безумно. Он много работал до пенсии, возглавлял уголовный розыск, и воспитание дочери как-то прошло мимо. Зато Алёнка завоевала ментовскую душу первым младенческим "агу". Тесть баловал дочку пуще всех нас вместе взятых. Но Алёнка, ртутно-непоседливая, языкастая девица, слушалась его беспрекословно. Слова "расскажу деду" стали для неё настоящей уздой.

Он не поверил в её гибель, ушёл в себя. На многочисленные звонки от знакомых и сослуживцев приходилось отвечать Анне Петровне. Она же беседовала со следователями, пыталась насильно кормить Ивана Ивановича -- тесть швырял еду со стола и рыкал во всю мощь: "Подождать не можешь? Придёт Алёнка, пообедаем!" Сидел в кресле ночами и на вопрос жены -- включить ли свет -- орал: "Уйди, дура! Полдень ей потёмки! Сейчас Алёнка явится, мы за ёлкой пойдём!"

На похоронах его крепко держали под локти сменявшие друг друга сотрудники в штатском. Но он выглядел на удивление смирным и всё кому-то шептал: "Потише, товарищи, потише..." И у развёрстой могилы первым бросил горсть песка на лаковую крышку гроба, изумлённо оглядел выпачканные пальцы, сунул руку в карман. И повалился набок. Его увезли в больницу.

Я уселся рядом с тёщей и жёстко сказал:

– Рассказывайте. Да без ваших обычных домыслов.

Анна Петровна на секунду замерла, видно, её покоробили мои слова. Но передумала обижаться и, прерываясь на приступы рыданий, поведала, что случилось с тестем.

– Вчера пришла к нему -- рассказать, как девятины прошли. Про Лену... А он мне: вот, Алёнка отдала. И показал крест, - подвывая, рассказала Анна Петровна.

Глупейший витой крестик из крашенной в позолоту пластмассы вместе с какой-то разрешительной молитвой нам всучили в похоронном агентстве. Эти вещи должны были положить в руки дочке. Поскольку её хоронили в закрытом гробу, я не знал, сделали ли работники морга всё как полагается. Да и неважно это.

– А потом и говорит: не прячься, Алёнка, бабуля не заругается... Я ему: умерла наша кровиночка, внучка ненаглядная... А он как захрипит -- орать-то уже не может: дура, обернись да посмотри -- Алёнка за тобой стоит!.. Слава, я повернулась... И впрямь краем глаза что-то заметила...
– давясь слезами, продолжила тёща.
– Нет-нет, ты не подумай, я-то в своём уме. Только вот запах такой стоял... Вышла из палаты, стою у окна, горюю. А тут все как забегали -- врачи, медсёстры. Инфаркт у него.

– Анна Петровна, - начал я рассудительно, мы все в страшном горе. И это оно у нас в головах рисует картины...

Мою лживую речь ("картины" давно стали реальностью, по крайней мере, для меня) прервал свисток вскипевшего чайника. Я выключил газ, налил кипятка в кружку, опустил пакетик чая, подвинул к тёще. А она, покопавшись в кармане кофты, достала свёрнутый носовой платок, протянула мне со словами:

– Санитарка мне передала. Из руки не выпускал, она ему пальцы силой разжала...

На белой, в мелкую красную клетку ткани лежал золотистый крест, выпачканный песком.

– Уберите, - велел я.
– Выпейте чаю. Мне нужно отлучиться. Зайду к следователю, в Алёнкину школу.

– Прогоняешь?
– как-то обречённо спросила тёща.
– Может, я приберу пока у вас?

Я понял, как ей смертельно страшно оставаться одной в своей квартире, в которую никогда больше не войдёт Алёнка. До которой она не дошла всего несколько десятков метров.

– Не нужно, - твёрдо ответил я.
– Так что насчёт кружки чая? Я тороплюсь, поверьте.

Анна Петровна кивнула несколько раз, застегнула пальто, которое я даже не предложил ей снять, молча прошла в прихожую. Глянула по привычке в зеркало и с тихим воплем прислонилась к стене. Я еле успел подхватить её.

– Что с вами, Анна Петровна? Скорую?..

Белая как мел, тёща указала на завешенное простынёй зеркало. Его край, свисавший до полу, ещё колыхался.

– Почудилось...
– прошептали её иссиня-бледные губы.

В прихожей стоял мерзкий запах мёртвой плоти, обработанной каким-то химическим веществом.

2

Конечно, ни к какому следователю я не пошёл. И в школу тоже, хотя нужно было сдать несколько учебников и книг в библиотеку. Лена их упаковала ещё неделю назад, когда к нам заходили толпы людей и беспрестанно что-то говорили. Мне вспомнились слова тестя: "Потише, товарищи, потише..."

А ведь и вправду, все эти дни голова раскалывалась от голосов людей и тихих звуков наподобие шума прибрежных волн. Словно тот мир, где сейчас Попрыгун, рвался заявить о себе, поведать тайну, которую не знают живые. Да, точно, Иван Иванович тоже слышал его. Но вряд ли понял. Может, мне удастся различить в этом рокоте дочкины речи?