Иногда, а это случалось все реже, мы ходили на концерты классической музыки, которая не трогала меня, а раньше трогала, и я не понимал, почему она раньше трогала. Тогда у меня не было времени, чтобы думать об этом. Где-то была сокрыта тайна, которую, я был уверен, если я не обнаружу, то будущее не имеет смысла.

Каждый прошедший день был похож на предыдущий. Будущее было настолько ясным, что его как бы уже и не было. Картина настоящего повторялось днями и годами, иногда только добавлялись болезни у тещи, а с ними вместе и расходы. К этой неизбежности я привык, пока не появилась она. Дело было не в ней, и не в ее показе своих ног, а в том, что я непроизвольно ловил глазами ее движения, наклоны, и это потом выдирало откуда то из глубины мозга картины, которые, казалось, уже забыл, а это были настоящие картины, и то, что я их не забыл, и всколыхнувшиеся инстинкты, непроизвольно заставляли смотреть на нее, и то, что это мне нравилось, пробуждало в душе ритмы другой жизни, которая была наполнена красками, и снова хотелось будущего. Дело было не в том, что хотели видеть мои глаза, ползая по ее ногам, потому что в моем возрасте и опыте там, где они должны были остановиться, давно ничего не представляло для меня ни тайны, ни желания.

Эту перемену заметила жена, когда я, сидя за столом и ковыряя вилкой в макаронах, смотрел то на жену, то на тещу, то на внука, который пошел в школу, внук что-то постоянно спрашивал, а я не отвечал или отвечал, как своей начальнице, совершенно не о том, о чем меня спрашивали. Я смотрел на их лица и спрашивал себя: а кто они и что они здесь делают…

Я забыл, что живу в большом городе и помнил три улицы от дома до своей работы. Я работал в одном отделении Банка уже тридцать лет. Я был заместителем начальника. Начальников сменилось много, и я понял, что лучше быть заместителем. Пока не пришла она. Ей было всего двадцать пять, она была стройной, высокой, и носила хоть и строгие костюмы, но разрезы на юбках были очень высоки. Когда она вызывала меня с отчетами, а это случалось несколько раз в день, сидя в кресле и закинув ногу на ногу, принимала у меня папки и задавала вопросы, я в это время пытался проползти взглядом до того места, которое было прикрыто, и хотел видеть, чем, потому и дело было не в том, что было на ней, это я уже знал, а именно это чувство – проползти глазами дальше, – вытаскивало из памяти что-то бесконечно теплое, и это напоминало особое время. И с этого, т.е. с первого дня ее работы, ко мне стали приходить картины того времени, времени рождения чувств и желания, и я мог смотреть их бесконечно.

С этого все начинается. По дороге с работы домой серая улица, которую до дома я мог бы пройти, закрыв глаза, не казалось уже серой, во мне начинали просыпаться и оживать картины того времени, когда впервые ноги стали волновать меня. И это время начала жизни стало оживать, и зов был связан больше с сердцем, потому что я подошел к краю и не знал, как идти дальше.

Всех в моем классе стали тогда интересовать ноги, потому что то, что было дальше, казалось недостижимым и бесконечно далеким. И это требовало объяснений, и я пытался найти их в картине и в музыке, потому, что мои чувства казались мне совершенными, и я стремился понимать совершенство, чтобы понять потом ее.

Это всегда начинается весной, а также с кино, которое нельзя было мне смотреть, но я смотрел, но это не имело значения потому что я был влюблен в совершенство. Тогда распускались вишни и яблони в маленьких огороженных камнями двориках, и я пытался соединить музыку и ритмы своего сердца с тем теплом, в котором были распустившиеся цветы яблонь, летние дожди, моющие мостовые, и мелодии, которые поднимались с мостовых, которые оживали вместе с тем, что было в моем сердце. Эти волны накрывали город, и были запахи, которые я пытался понять, а совершенство для сердца представлялось первой женщиной. Так начиналось это время чувств, и чем больше я был наполнен поисками красок, тем красивее были картины в той особой галерее, которую я открывал для себя впервые, а потом уже заходил туда все реже, и непонятно, почему, ведь там все было красиво. Воздух вокруг был наполнен мелодией и красками, это было время познания чувств и желания.

Смятение, когда в первый раз я увидел ее с другим, и черные тучи, накрывшие мое чистое небо… Пройдет время, и я пойму, что так должно было быть, чтобы я мог ценить отпущенное мне время тепла и солнца. Потом, когда пройдет много лет, когда, стоя перед зеркалом и задавая вопрос о жизни, вдруг какой-то знак вытянет для меня картины тех чувств, и тогда снова захочется жить, чтобы увидеть это снова. Все зависит от времени познания, когда оно начинает просыпаться, и твоих поисков – как объяснить это и удержать в своем сердце, потому что это будет держать тебя все жизнь, если тебе повезло и это было с тобой в начале…

Каждый день, начиная с этого дня, когда ноги начальницы открылись передо мной и мои глаза попытались ползти в одном направлении, когда с каждым сантиметром пройденной площади все тело костенело и я мог только мычать о своем желании, и я вдруг слабо, но все-таки смог открыть для себя картины того забытого времени.

Это было похоже на крик умирающего от голода тощего быка, которому вдруг захотелось любви и он пытался подняться. Может, слово «любви» здесь было не то, потому что оно было заезжено, а времени чувств, и в этом порыве, как ни странно, его ноги смогли поднять его и он смог прокричать вслед стаду свое желание. Впрочем, на это никто из них не обратил внимания, но это тоже было не важно.

Они были чисты, эти картины, и с ними была музыка. В это время поступило предложение о командировке на остров, и я понимал, что, если я не поеду, то умру, потому что, когда я приходил домой, то не понимал, зачем я там и для чего я еще жив. Это был уже разговор с черным Ангелом, который садился со мной вечером на балконе за чашкой кофе, и подтверждал все мои грустные размышления о жизни, о семье, о любви, и главное, в духе времени: что бы ты ни делал, размышлял или думал, ты не задаешь себе вопроса о том втором, который похож на тебя и всегда рядом с тобой, и если бы не было его, ты не задавал бы себе вопросы и не разговаривал бы с самим собой. Это неправда, что с самим собой, потом что он другой – это мое второе лицо, или это ты, который пытается что-то сделать с тобой, и тебе кажется, что это ты сам.

Мне стало гораздо легче, когда я разделил нас и вывел его из себя. Тогда у меня появился самый близкий друг, от которого не было тайн или секретов. На мансарде я поставил стол и кресло, здесь можно было курить, и я, наконец, мог отдыхать и получать наслаждение от беседы. Ангел стал мне так близок, что я даже поставил кресло и второй стакан и готов был прикурить ему сигарету. Новый друг говорил так артистически, что, чувствуя взмахи его руки, я убирал со стола бутылку из-под вина или виски, боясь, что в порыве он заденет их и они разобьются.