Шрифт:
Мной
Онкология: Зеленая балерина
Незнакомке
Casual Story
Вождя заказали
Меня заказали.
Пасха
Закрыть глаза
Будда и червячок
(Сутра о своевременности)
Время
Памяти Иосифа Бродского
Светятся звезды во мгле кипарисовой,Тычась лучами в лопатки палаток, —Поговори со мной, поговори со мной:Мне от молчания хочется плакать.Лето закончится, как революция, —Будет октябрь пламенеть диктатурой, —Поговори со мной, друг мой возлюбленный,Выпрямив речь, как хребет у сутулых.Вместе с поэтом уходит традицияНа Берковцы, Новодевичье, Волчье, —Поговори со мной, брат мой единственный:Там, под землей, – колокольчики звонче.Здесь же у власти – асфальтные демоны —Мелкие бесы пластмассовой музы, —Поговори со мной, сын недоделанный,Между арт-клубом, общагой и вузом.Наши пути до Кронштадта не пройдены,Не пережиты казанские ночи, —Поговори со мной, девочка Родина:Ты же – не сука, а глупый щеночек,Правое не отличивший от левогоНа чертежах мирового порядка…Поговори со мной, Мама Вселенная,Сжавшись в размерах до детской площадки.Космос пропах абрикосовой вечностью.Спрятан покой в метафизике бунта.Поговори со мной, Бог человеческий,На языке Терешковой и Будды.Мне – с парусами в распахнутых форточках,С крымской Ассолью у летних калиток —«Поговори со мной» кажется формулойСамой священной на свете молитвы.Вспенится в облаке каплей игристогоПросьба, что старше китайского риса:«Поговори со мной, поговори со мной,Поговори со мной, поговори со мной,Поговори со…»Мной.
На Родине Грига (точнее, Грина),Где иволги ивам кудряшки чешут,Танцует зеленая балерина,Порхая на кончиках хрупких чешек.А здесь в полный обморок жрут лекарства,Спастись по которым мечтали все бы;Ворона за окнами, глухо каркнув,Уносит к пророкам сырое небо.Пусть день ото дня тяжелей вериги,Но каждый уверен: вдали, незрима,На Родине Грина (точнее, Грига)Танцует зеленая балерина.Она прилетит – не сейчас, а черезДесятки столетий на крыльях лета…И прячет девчонка под лысый черепСмертельный билет своего балета.Мы с ней очутились в звериной яме,Где хуже насилия – только жалость.И те, кто когда-то звались друзьями,Сегодня предательски разбежалисьУчаствовать в жизненных хит-парадах,Жевать из бездомных собачек булки…Танцуй, моя радость, пока я рядомСтою, опираясь лицом о бункер.Мы вместе прорвемся из тряской тиныНа красном коне колокольной конки:На Родине Грига (точнее, Грина)Нас ждут одногрудые амазонки.Я стану Памеллой, а ты – Мореллой:С нас варвары будут писать эстампы.Мы ловко натянем тугие стрелыИ пустим по свету амуров ампул.Поэт я. И жизнь у меня – разбита.Кому как не мне погибать на минах,Взрывая планеты? Но ты-то, ты-то…Прости мне, зеленая балерина.
У старой собаки Жучки – всего два друга:Кот Васька и мальчик Глеб из квартиры пять.Когда она воет, перебудив округу,Кот деру дает, а мальчик орет: «Лежать!»Но Жучка жила так долго, как только в сказкеКрылатые псы и волки еще живут.Ей снились старик Джек Лондон, Сибирь, Аляска,А если совсем хреново – то Голливуд.Теперь ее сны пусты, как бумажник хиппи.Поэтому ей так важно, что есть сейчас:Крикливый подросток Глеб в гнойничковой сыпиИ Васька, который метит когтями в глаз.Столичная осень… Двор заболел простудой.По небу текут пивные барашки стай.Но Жучка глядит на солнце – и видит Будду,И Будда ей обещает собачий рай.В такие минуты жить веселей и жутче,Как будто успел, как будто попал в струю…И кажется ей, паршивой дворняге Жучке,Что стала она принцессой в чужом раю.Зимой обрастает осень. Вторые суткиГулять не выходит юный соседский шпиц.На встречном пути не Будды стоят, а будки,И лица теряют лики в потоке лиц.На Жучке линяют шрамы ее проплешин.Тем временем Будда космос ведет к весне…Кот Васька за хвост садистами был повешен,А Глеб в девятнадцать с лишним погиб в Чечне.
Толпа напряглась, с трудом подавляя ропот.Какая-то баба сзади чихнула сладко.И вдруг по рядам пронесся пугливый шепот:«Смотрите! Смотрите!Вождь не попал в десятку!»О нем говорили: вместо зрачков – алмазы.Он мифом прослыл от Африки до Алтая…Сенсация века: лучший стрелок промазалИ больше не годен быть заводилой стаи.Как лидера крайних левых перед хоккеем,Как дряхлого принца где-нибудь на Самоа,Вождя заказали собственные лакеи…Позвольте им cмыться, let those people go!Им стригли «под бобик» совесть в совковых дурках.Из них вычищали вечность банальной хлоркой.Вождя похоронят в урне из бронзы урки.За гимн о вожде получат писцы пятерки.И, день ото дня в своей суете смелея,Они себя постепенно сочтут вождями;Отпразднуют «вечер памяти» к юбилею,С которым и рядом в поле не сядет память.В душе у вождя – не дактили, не хореи:В душе у вождя – Чернобыль и Хиросима.Вождя заказали… Хоть бы уже скорее!Водить этой жизнью стало – невыносимо:Храня непорочность Мышкина в «Идиоте»,Лелея коварство опытного индейца, —Быть первым, быть вечно первым, на самом взлете,Когда от падений некуда больше деться!А может быть, все – мираж, и вождя надули?Как пьяницу, что шатается на вокзалеИ, путая синяки со следами пули,Истошно вопит: «Они меня заказали!»?Вождю отвечают: «Надо бы попуститься.Запомни, не ты один на планете гений».Но в облаке над ЧАЭС пролетают птицы,Поэзией облученные, как рентгеном;И цель на табло мигает в вокзальном зале:Пора выбывать из шумных житейских скачек.Такие дела… Вождя уже заказали…И вождь этот – я.Но главное: я – заказчик.
Вчера я был убит. Сегодня яОчнулся под землей и ткнулся лбомО бархат крышки, изломав хребетВ попытке встать хотя б в неполный рост…С небес я слышал щебет соловья,Рев Боингов и тихий рокот бомб.Вдали все так же бронзовел Тибет.В норе все так же шевелился крот.Я был убит. О Господи, за что?Я обстоятельств действа не засекИ не увидел главного лица,За пять минут до гибели устав…Палач был тих. Палач носил пальто.Палач негромко кашлял – это все,Что я заметил. Сказку до конца —Досматривать нельзя: таков устав.Теперь мой пульс спокоен, как удав.Я рою грунт со слабостью сохи.Участок мой не ведают: ни Google,Ни справочник, ни Книга Берейшит…Прозрение приходит, как удар:Я был убит, конечно, за стихи.Вернее, так: за то, что я могуСказать стихами то, что их страшит.Я помню казнь: мой лучший друг сказал,Что я – «поэт гражданских кабаков».Передо мной кривлялся мелкий бес.И отпевал меня схизматик-поп…Потом мой друг уехал на вокзал.Бес выдохся. Поп спать ушел в альков.Я пролежал Субботу – и Воскрес.Пришла Мария и открыла гроб.
Закрыть глаза – и спать, и спать, и спать,Не видя снов.Всю жизнь – до самой смерти.Будильник сел.Будить его не смейте.Добро и Зло отмечены как спам.Закрыть глаза – родных не встретив глаз(Того, вернее, что от них осталось).Так бабушки, когда приходит старость,Ложатся в рай, забыв на кухне газ.Закрыть глаза – так раковый больной,Навеки веки под рукой сестричекСмежает,Улетая к БеатричеИ обретая дантовский покой.В полнейшей тьме ты весь как будто «над»:Не только тьмой, – но даже белым светом,Что греет чернокожую планету…Закрыть глаза —И Африки не знать.Закрыть глаза – не видеть в них тебя(Читай: себя) – и весь народ йоруба.… А женщины, которых любит Рубенс,Готовят фарш для пышных кулебяк.
Мне рассказали… Я бы неСмог написать ни ямба сам:Будда сидел под яблоней.Будде хотелось яблока.«Будде хотелось»?! – Опаньки!Факт вопреки пророчеству.Это в какой же опереБудде чего-то хочется?!Страсти давно похерены,Но не об этом песенка:Яблоко было – зелено,Будде не дали лесенку.Будда стоял растерянно.Будда тянул кота за хвост.Лезть мудрецу на дерево —Вроде бы не по статусу.Вышло светило яркое —Выжгло сады по осени:Спелые чудо-яблониСами плоды и сбросили.Будду при виде яблокаРадость постигла дикая…Вдруг червячок из ядрышкаЙогу сказал: «Иди-ка ты!Мне и без будд здесь нравится.Гажу я здесь и юркаю!» —В общем, согласно правилам:Будда – не пара Ньютону.
Ты приедешь ко мне – я не брошусь с порога встречать:Как тогда, полупьяным, – с блевотой и счастьем в обнимку.Я теперь выхожу не в кабак, не на площадь, – а в чат.Аватар, согласись, не украсишь рентгеновским снимком.И пишу я теперь (даже стыдно!), как глупый кадетВ эмиграции, – приторный, пафосный вальс в стиле ретро.А по улицам ходят молекулы в виде людей.Ганс читает спецкурс по фрейдизму.А бедная ГретаДоедает в «Макдональдсе» свой двухэтажный хот-дог,Опуская глаза перед взглядом бездомной собаки.Ты приедешь все тот же —Высокий. Усталый. Худой.В очень модной подаренной мной (или кем-то) рубахе.Было время, ты помнишь, чужих я боялся вещей?Я снимал их с тебя, как с Маруси казак – коромысло.Но сейчас, кто что носит, поверь, не несет вообщеНикакого – ни личного, ни социального – смысла.Ты приедешь в мой дом – он покажется страшно чужим.У него по весне отрастут стометровые башни,И на каждой из них будет маленький призрачный джиннВыпускать из бутылки смешные мечты о вчерашнем.Ты, конечно, захочешь узнать, что случилось в конце:Где хозяин?Где старая кухня с прокуренным газом?Но в ответ только хрипло затявкает, дергая цепь,Внук той сучки, что стала котлетой для девочки Ганса.