— Думаю, Рамос прав, — заметил я.

Пареннефер вздохнул:

— Знаю. Но Эхнатон прислушивается к Мерире. Мы должны вернуть Нефертити. Что случится, если во время Празднества ее не будет или, еще хуже, выяснится, что ее убили? Это нанесет огромный удар по престижу события перед лицом всех присутствующих. Вскроет всевозможные недостатки власти как раз в тот момент, когда мы больше всего нуждаемся в утверждении нашего господства.

Я решил не упоминать про ссору между Эхнатоном и Рамосом и подслушанные мною обрывки фраз, которые теперь, похоже, вставали на свои места в возможном варианте беседы, смысл которой сводился к следующему: неужели вы не видите опасности, которой подвергаете нас, в самое неудачное время собирая в одном месте враждебные друг другу иностранные силы с противоположными интересами? Но ответ Эхнатона был резок: приготовления и переговоры заняли много месяцев, если не лет; все прибывающие делегации находились в пути по меньшей мере несколько недель; большинство — еще в дороге, прибудут в течение ближайших дней. Если отменить Празднество сейчас, последствия для его авторитета и поддержки со стороны политиков будут катастрофическими. Его враги скажут, что и то и другое значительно ослабло. Нет, отмена не выход. Вот интересно, как ему спалось.

Внезапно раздался крик. Я поднял глаза и увидел, как в главных дверях дома появилось маленькое солнце с руками и ногами, горящее сильным, ослепительно белым огнем, и побежало, исполняя, словно в безумном танце, небольшие, мучительно дающиеся зигзагообразные па и испуская пронзительные вопли. Все шарахнулись назад с криками ужаса, когда горящая фигура слепо заметалась перед толпой.

Я бросился вперед и выплеснул на фигуру ведро воды, но это лишь усилило огонь. Тогда я сдернул со скамьи расшитое покрывало и набросил на горящего, увлекая его на землю, чтобы сбить пламя, которое, похоже, только ярче заполыхало. Жар был сильнее, чем от обычного огня, и сопровождался густым, удушливым запахом; огонь быстро прожег покрывало. Хети успел найти более толстую ткань, пламя наконец удалось затушить, и мы принялись смахивать последние тлеющие клочья с одежды и рук.

Тело задергалось и мелко задрожало в предсмертных судорогах, а затем затихло. Вонь горелого мяса и волос была отвратительной. Во дворе стояла полная тишина. Я стащил прогоревшие и подпаленные куски ткани — верхнее одеяние было дорогим и красивым — и увидел золотые ожерелья.

Это был Мерира.

Затем из дома выбежала его жена. Словно в трансе, шагнула к телу. Увидев то, что осталось от ее мужа, она издала высокий, вибрирующий крик, а потом упала на руки слуг. В одно мгновение наступил кромешный ад — гости стали в панике разбегаться как стадо диких антилоп, женщины скидывали сандалии, чтобы легче было бежать.

Среди этого хаоса, окруженный жрецами в белых льняных одеждах, я осмотрел труп. Аккуратно отодрал ткани, которые прикипели к останкам головы. Осталось не так уж много. Плоть обуглилась, и когда я осторожно отделил обгоревшую ткань, обнажились белевшие кости. Впечатление было такое, словно плоть была не только сожжена, но и разъедена. Глаза приобрели молочно-белый цвет, как у вареной рыбы. Однако на голове я заметил остатки чего-то черного и вязкого, как смола, все еще дымившегося. Битум. Это частично объясняло ядовитый запах, на который я обратил внимание. На этом липком вару держались пучки обгоревших, спутанных волокон. Волос. Остатков парика. Его, должно быть, намазали битумом изнутри, а затем облили каким-то очень чистым, легковоспламеняющимся веществом, которое при поджоге горит со страшным накалом. И, в свою очередь, чем выше температура, тем более жидким и воспламеняющимся делается битум. Горящий парик очень быстро прилип к голове жертвы. Я снова попытался распознать запах, но хотя что-то и уловил — странный, острый, едкий, возможно, чуть ли не с примесью чеснока в нем, — он мешался с запахом горелого мяса.

Пареннефер, моргая, стоял рядом в шоке, лицо его блестело от испарины.

— Как это могло случиться? — все повторял он.

Хотелось дать ему оплеуху. Мне это казалось очень даже понятным: еще один точный удар, нацеленный в ранимое сердце Великой державы. Верховный жрец Атона сгорел насмерть в вечер своего торжества, спаленный огнем божества.

Внезапно двор атаковали. В ворота ворвались колесницы с вооруженными полицейскими, которые, спрыгнув на землю, окружили тело и нас. Другие быстро направились обыскивать виллу и другие строения. Из гущи этой шумной операции возникла высокая солидная фигура. Маху. Не обращая на меня внимания, он постоял над телом. Внимательно на все посмотрел. Затем, по-прежнему не глядя на меня, сказал:

— Уведите его.

Меня, как свинью, опутали веревками и швырнули в повозку, которая на хорошей скорости помчалась по городу. По мне пробегали тени зданий. Я смотрел на крыши домов и высокие неподвижные звезды над ними. Я знал, куда мы едем.

24

Меня быстро, волоча ногами по полу, тащили по темным коридорам, пока мы снова не оказались у чересчур официальных, чересчур величественных дверей, над притолокой которых красовалась эмблема Атона с многочисленными руками, раздающими кресты жизни.

Странная штука разум: в момент несчастья вспоминается всякая чепуха. Я вспомнил своего старого напарника Пенту. Мы родились в одном городе, росли на одних улицах. Вместе учились и прошли школу младших чинов. Нас вызвали на кражу в ювелирную лавку в нижнем квартале, рядом с главной площадью. Мы пробирались по разгромленной лавчонке, куски разломанного дерева, разбитых ваз и безделушек хрустели у нас под ногами. Пенту дал знак, что проверит заднюю комнату, и осторожно вошел туда. Мгновение стояла тишина, потом он снова показался в дверях.

— Пусто, — сказал он и пожал широкими плечами.

И тут из груди у него высунулся кончик кинжала. По одежде расползлось кровавое пятно. Пенту с потрясенным, а потом очень разочарованным видом упал на колени. У него за спиной стоял юноша, не старше шестнадцати или семнадцати лет, с выражением злобного страха на лице. Я не раздумывая выхватил свой кинжал. Просвистев в воздухе, он воткнулся парню прямо в сердце, и тот свалился без единого звука.

Я подбежал к другу и повернул его к себе лицом. Он был еще жив. Кровь толчками вытекала из него. Слишком много крови.