Тем временем Реформация все чаще натыкалась на неожиданные трудности, все глубже увязала в неопределенностях идей и практических задач. Политика вырвалась вперед, а экономика и государственное управление продолжали оставаться в замороженном состоянии. Это объективное противоречие сказалось и на действиях самого Горбачева. Решившись на крупнейший по своему историческому значению шаг, он не сумел найти в себе силы на жесткое продвижение конкретных реформ, которые диктовались новой обстановкой.

В результате была допущена историческая ошибка, когда на основе советской системы, а в действительности на основе государственного феодализма, мы вознамерились строить демократический социализм на принципах гражданского общества.

Из истории известно, что роль "первого лица" в формировании политической и нравственной атмосферы в государстве огромна, а потому упорное обнюхивание Горбачевым "социализма", идею которого Сталин превратил в "тухлое яйцо", серьезно мешало формированию реформаторского мышления, продвижению его в массы, равно как и конкретным перестроечным делам.

Должен в связи с этим бросить упрек и самому себе. Обстановка требовала углубления реформ. Уже тогда я понимал срочную необходимость введения свободной торговли, развития фермерства, многопартийности и т. д. Но, вроде бы и не желая этого, я закрутился в одно время вокруг своих обид и переживаний, потеряв стержень делового поведения. Дело в том, что почти с самого начала Перестройки, а точнее, после того, как я вернулся в аппарат ЦК, критика со стороны наиболее обскурантистского крыла КПСС сосредоточилась в основном на мне. Я уже рассказывал об этом. Из меня начали лепить чудовище, поднявшее руку на все самое святое в жизни страны, распускать всякого рода сплетни, рассчитывая на восприятие толпы. И все это — почти каждый Божий день. Я стал хуже управлять собой, меня все меньше интересовали дела, с напряжением ждал, что завтра напишут и скажут профессиональные грязноделы. На обдумывание перспектив Перестройки не хватало сил.

Конечно, я бы мог не залезать в скорлупу отстраненности, если бы хоть раз почувствовал поддержку Горбачева и желание защитить меня, пусть даже не публично, а с глазу на глаз. Я, как наивный юнец, ждал этого. И не дождался.

В конечном счете я справился со своим недугом — слишком нервозным восприятием пошлятины, потеряв интерес к разного рода политической похабщине. Сумел преодолеть самого себя и стал платить авторам статей и доносов молчаливым презрением. Апатия прошла, я вернулся к делам. Внутренний кризис был серьезным. Пропагандистскую концепцию компроматов большевики "прокатали" сначала на мне, а затем они были внедрены в политическую жизнь всего общества. Этой разрушительной игрой обесчещивают себя и некоторые демократы, забыв, что тем самым они наследуют практику большевистского режима.

Михаил Сергеевич, как мне кажется, все больше склонялся к мысли, что на него история возложила некую миссию внести поправки в теорию социализма, деформированную сталинской практикой. Он действительно верил в концепцию демократического социализма. Ему, а на каком-то этапе и мне, казалось, что если очистить марксизм от агрессивной догматики, избавить его от статуса "окончательной истины", а также от постулатов, вроде насилия, классовой борьбы, насильственных революций, диктатуры пролетариата и некоторых других, не мешать людям строить свою жизнь самим, то он станет привлекательным и дееспособным.

Теперь уже многие стали забывать, каким было общество до Перестройки и какими были мы сами. Забыли ту затхлую атмосферу, которая убивала все живое, даже маленькие росточки чего-то нового. И как нам, реформаторам, только шаг за шагом, по мере овладения новой информацией, новыми знаниями, становилось очевидным (в данном случае я говорю и о себе), что марксизм и ленинизм одинаково бесплодны и беспринципны, что они отражают интересы той части общества, которая ищет "свое счастье" в чужом кармане и в чужом труде, а еще охотнее — в грабежах и разрушениях. Она, эта часть, до сих пор ненавидит чужой успех и чужое благополучие. Лишена и чувства милосердия, и чувства покаяния.

Еще только предстояло понять, что компромисс с большевистским укладом жизни невозможен, более того, противоречит генеральной цели преобразований — построению свободного общества на основе общечеловеческих ценностей. Всем нам недостало знаний да и смелости, чтобы отважиться на честное признание последствий начавшихся общественных процессов. Мы были слишком осторожны в то время, чтобы сказать открыто самим себе и друг другу, что демократия, свобода слова, прекращение "холодной войны" со всем миром и борьбы с собственным народом неизбежно приведут к краху тоталитарной системы. Мы обманывали сами себя, когда говорили, что свобода пойдет на пользу советскому социализму, спасет его, возможно, даже верили в это.

Подобная двойственность сознания не была какой-то продуманной игрой, а стала жизненной нормой, обусловленной спецификой того времени. Долгие десятилетия люди лицемерили не только в силу личного пристрастия к такому образу поведения, но и под гнетом страха перед властью. В начале Перестройки политическая обстановка изменилась, но больше по намерениям, чем по практическим делам. Политические заключенные продолжали сидеть в тюрьмах и лагерях. Партийный аппарат не сдавал своих цензурных и распорядительных позиций. Продолжали бурлить страсти вокруг любой идеологически нестандартной статьи. Крутилось, как и раньше, колесо проверок, наказаний, угроз. Вокруг экономики царствовала болтовня.