Шрифт:
После долгих препирательств было решено заслушать отчеты членов Политбюро и секретарей ЦК. Понятно, что готовилась политическая расправа. Главной мишенью фундаменталистская номенклатура избрала меня, о чем речь пойдет дальше. Хотя не жаловала и Горбачева. Первым тревожным звонком для него оказалось голосование об утверждении его председателем какой-то комиссии. Против проголосовали 1046 человек. Я видел, как он был удручен этим щелчком. На мой взгляд, несправедливым.
Я понимал, что слово для отчета я получу одним из первых.
Накануне до утра писал свое сочинение. Хотелось поговорить о многом, но это был отчет, он требовал определенных ограничений. У каждого жанра свои правила.
Если говорить по большому счету, то в этом выступлении я пытался доказать, что партия еще может что-то сделать для страны, если реформируется и помолодеет. Но сегодня речь идет о жестокой схватке идеи народовластия и практики народоподавления. Предупредил о том, что движение к демократии неизбежно, оно пойдет — с партией или без нее. Этот тезис вызвал особенно ожесточенную критику. Однако на практике так оно и случилось: преобразования пошли без партии, больше того, в условиях ее бешеного сопротивления.
Говорил о лицемерии, лжи, системе сталинизма, зашоренности и догматизированности сознания. "Люди устали от наших слов, споров и обвинений. Треск слов — еще не гул истории и не поступь времени". Я слабо верил, что удастся убедить эту пятитысячную аудиторию, но мне хотелось успокоить себя в том смысле, что сделал все возможное, чтобы номенклатура взялась за ум — хотя бы из соображений собственного выживания.
Надо сказать, мое выступление произвело определенное впечатление. Меня провожали аплодисментами до тех пор, пока я не вернулся на свое место в зале. Конечно, я не ждал похвал. Но в прениях, когда люди говорили о моей позиции, преобладала осторожная уважительность. Некоторые, например, первый секретарь Иркутского обкома Потапов, критиковал ЦК за просчеты в идеологической работе, но тут же поддержал мое предложение об обновлении партии, чтобы она не оказалась на обочине истории.
Делегат Сергеев сказал:
"Александр Николаевич Яковлев напомнил нам на съезде о том, как Христос изгнал из храма менял. Вот бы и сегодня повторить эту акцию! (Аплодисменты, смех.) А то открываю "Московский комсомолец" за 27 апреля этого года, а там написано: "Если бы кто-то показал: вот теневые деньги, нажитые нечестным трудом. Но откуда знать: где какие?.. Лучше подумать, как "связать" эти деньги, чтобы они нашли выход. Можно использовать акционерный капитал, продажу в частные руки маленьких магазинчиков и мастерских, сдачу земли в аренду…" Читаю и вижу, менял приглашают устроить "пир в храме". А автор приглашения — Александр Николаевич Яковлев".
Делегат Белоусов из Казахстана сказал, что "не совсем согласен с товарищем Яковлевым Александром Николаевичем в том, что сегодня классовый подход к оценке явлений надо заменить общечеловеческими ценностями. Класс рабочих, класс крестьян, класс интеллигенции, но у нас сейчас появился и класс подпольных миллионеров. Но я не хочу быть с ними в одном классе". Первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана ни с того ни с сего обвинил меня в разжигании сепаратизма в Армении. Рубике — первый секретарь ЦК партии Латвии — за мои позиции по Прибалтике.
Егор Лигачев прямо меня не критиковал, но упомянул, что "в последнее время стали поговаривать, что с партией или без партии — независимо от этого, все равно пойдет Перестройка. Я мыслю иначе". За ослабление идеологической функции партии критиковал меня Гуренко — первый секретарь ЦК Компартии Украины. О критике в мой адрес со стороны коммунистов сообщил Перов — первый секретарь горкома из Калининграда (Московская область). Перечислять все упреки не буду. Все говорили об одном и том же.
Наряду с этим было немало и слов в мою поддержку. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Зюкин заявил, например, что для молодежи очень важно, чтобы "КПСС, как сказал Александр Николаевич Яковлев, действительно обновилась, полевела и помолодела".
Из Секретариата съезда, а также лично мне было передано в общей сложности 155 записок. В них содержалось более 250 вопросов. Подавляющая часть изложена в острой форме и с обвинительным уклоном, другая — в доброжелательной.
Не буду здесь излагать вопросы и мои ответы. Замечу лишь, что именно в этом выступлении я фактически заявил о своей отставке, сказав следующее:
"А теперь обо мне лично. Одни записки требуют моей отставки, другие наоборот. Я для себя этот вопрос решил, поэтому кто поддерживает меня, спасибо; кто требует отставки, я удовлетворю эти запросы, и прошу вас в дальнейшем, хотя никакого выдвижения еще не началось, прошу извинить (я просто отвечаю на записки), — не хочу затруднять никого моими самоотводами на этой трибуне".
Ждал какой-то реакции от Горбачева на эти слова, но ее не последовало. Я все понял, но серьезных выводов не сделал. Наверное, меня подкупило то, что Михаил Сергеевич пригласил меня помочь сформировать новый состав ЦК. Кого-то удалось включить в список, кого-то — наоборот. С исторической точки это уже не имело ни малейшего значения. Составлялся список "мертвых душ".
Но все это были своего рода цветочки, ягодки ожидали меня впереди.
Оказывается, по рядам зала гуляла справка о моей встрече с молодыми делегатами съезда. Встреча прошла живо, я получил множество вопросов, с ходу отвечал на них. Учитывая общую обстановку, слегка осторожничал. В голове звенел предостерегающий колокольчик. И все же без провокации не обошлось.