Шрифт:
Председательствующий сообщил съезду о моей благодарности за доверие и об отказе баллотироваться на эту должность. Все это происходило 15 марта 1990 года.
Председателем Верховного Совета СССР избрали Анатолия Лукьянова. Как показало дальнейшее развитие, это было серьезным поражением демократических сил. Пророков в стране не оказалось, а дураков — в избытке. Только потомки верят мыслителям, современники упиваются речами демагогов.
Тем временем одни волнения кончились, начались другие. Впереди маячил XXVIII съезд партии. О его подготовке и самом съезде я расскажу отдельно в главе «Последний съезд КПСС». А тут и Вильнюс. Настроение было ужасное. Власть агонизировала. Я почувствовал, что уже не нужен Горбачеву. Он стал президентом и, по примеру всех своих предшественников, формировал новую команду. Чтобы облегчить ему принятие решений, я написал записку, в которой содержались, в частности, следующие предложения:
«Обдумывая наш последний разговор, я все больше утверждаюсь в мысли, что при Президенте СССР (с непосредственным выходом на группу советников) должен действовать современный научный центр гуманитарных исследований. Как я Вам уже говорил, такой центр крайне важен для проведения постоянной аналитической и прогностической работы, в необходимых случаях — строго конфиденциальной, в интересах института президентства.
Научный центр представляется мне особенно необходимым и с учетом требований развития теоретической мысли в сфере общественных и гуманитарных дисциплин. Пока что уровень большинства идущих дискуссий остается весьма примитивным и не идет дальше механического сопоставления, чаще — противопоставления „социализм — капитализм“. Фактически не происходит пока приращения общественно-политического знания, сохраняется его гипертрофированная экономизация.
Не тешу себя иллюзией, будто один такой центр станет „двигателем наук“. Но через него мы получали бы возможность не навязывать науке какие бы то ни было новые подходы и направления, но тактично и действенно поворачивать ее развитие к реальным потребностям общества; поддерживать те нетрадиционно мыслящие школы, начинания, тех ученых и специалистов, которые сегодня, вполне возможно, не в состоянии пробиться через устоявшуюся тину научной клановости.
Поэтому я прошу Вас рассмотреть вопрос об организации при президенте СССР Фонда (Центра) общественно-политических и гуманитарных исследований. В практическом плане это возможно сделать на базе Института общественных наук, который может быть выкуплен у КПСС. Управление делами ЦК КПСС и Академия наук СССР, равно как и Академия общественных наук при ЦК КПСС, могли бы войти в число учредителей нового научного Фонда (Центра). В свою очередь, сам этот Центр мог бы выполнять и работы по заказам КПСС, включая участие в подготовке высококвалифицированных кадров для общественных партий и движений.
Хотел бы еще раз подчеркнуть крайне важное значение такого проекта как с точки зрения текущих и долговременных потребностей президентской власти, ее укрепления и действенности, так и для развития отечественной науки в интересах обновления и демократизации нашего общества.
13 февраля 1991 года».
В разговоре, предваряющем эту записку, я сказал Горбачеву, что хотел бы поработать в таком Центре. Прочитав мою записку, он сказал: «Я не возражаю, но договорись с Дзасоховым, секретарем ЦК». Позвонил Дзасохову и изложил свою просьбу. Практически получил отказ, что меня обидело до глубины души. Поскольку Горбачев в этой связи пальцем не пошевелил, я понял, что отказ был согласован. Для меня все это прозвучало дополнительным сигналом, что Михаил Сергеевич хочет удалить меня из своего окружения. Видимо, не выдержал нажима со стороны нового Политбюро. Потом я случайно узнал, что Институт общественных наук передан научному центру под руководством помощника Горбачева Шахназарова. Спасибо Георгию Хосроевичу, что хоть он пригласил меня туда в качестве почетного президента.
Неожиданно Горбачев включил меня в делегацию, отправляющуюся в Японию. Он знал мой интерес к этой стране. Делать там мне практически было нечего, обязанностей никаких. Воспользовавшись этим, я написал Горбачеву еще одно письмо:
«Очень сожалею, что в японской суматохе не удалось отыскать время для совета. Наверное, в разговоре, когда глаза не обманывают, легче донести те размышления и муки, которые овладевают мною все сильнее. В сущности, речь идет об императиве, о котором я писал Вам еще в конце 1985 года, о формировании двухпартийной системы. Вопрос этот сейчас, при разгуле страстей и при низкой политической культуре, стал актуальнее, чем когда бы то ни было. Это судьба Перестройки. Уже ясно, что в нынешних условиях две партии лучше, чем одна или сто. Общество может принять такой поворот.
Насколько я осведомлен, да и анализ диктует прогноз, ГОТОВИТСЯ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ С ПРАВА (то есть КОММУНИСТИЧЕСКИЙ. — А.Я.). Образование партии „Союз“ резко изменит обстановку. Наступит нечто подобное неофашистскому режиму. Идеи 1985 года будут растоптаны. Вы да и Ваши соратники будут преданы анафеме. Последствия трагедии не поддаются даже воображению.
Выход один (в политическом плане): объединение всех здоровых демократических сил, образование партии или движения общественных реформ.
Платформа: перестройка на базе идей 1985 года, построение демократического правового общества, общества гражданского согласия, отстаивание единого Союза на добровольной основе.
Тактика: защита президентского института, снятие лозунга отставки; равноудаленностъ от правительственных структур — центральных и республиканских; объединение демократических партий, кроме крайне радикальных, размывание последних; конституционное соперничество с КПСС, прекращение требований „суда“ над ней и т. д.
Я берусь посвятить остаток своей жизни на это дело, то есть на создание прочной социальной базы перестройки, базы демократической и цивилизованной. Понимаю все трудности и неприятности для себя, но уверен, идти вперед будет легче — появится надежная опора для маневрирования, для уверенной политики без оглядки.
Конечно, все это должно остаться между нами, как и в 1985 году.
Я понимаю всю серьезность этой политической акции и для Вас, и для меня. Что касается меня, то мне легче уйти на пенсию и заняться наукой и мемуарами, о чем я уже принял решение.
Само собой разумеется, для Вас всегда открыта дорога на руководство таким движением. Ведь играть „чужую роль“ и „чужую игру“ Вы все равно долго не сможете.
Хотелось бы надеяться, что я убедил Вас в своевременности и императивности этого дела.
Я верю в создание на этом пути новой политической ситуации, благоприятной для преобразований. Уверен: здравый смысл способен стать стержнем политики.
18 апреля 1991 года, Токио.
P.S. Вы знаете, Михаил Сергеевич, что лично мне к власти рваться поздно. Тут все ясно».
К глубокому сожалению, я не нашел понимания и поддержки у Горбачева.
К этому времени я фактически был отстранен от реальных дел, ко мне перестала поступать закрытая информация, как это было прежде. Я еще не знал тогда (хотя и чувствовал), что Крючков затеял против меня операцию провокационного характера, начал подслушивать телефонные разговоры, содержание которых направлялось в секретариат президента. Изоляция была весьма ощутимой, больно била по самолюбию. Меня выдавливали. Было обидно за Горбачева, обидно за себя.
Я свято верил и продолжаю верить, что свобода — это единственный путь спасения России от гибели. Это в идеале. А на практике улетучивались последние романтические иллюзии относительно политики и политиков. В те до боли памятные дни, дни горьких раздумий, тяжелых предчувствий, вынужденного полубезделья в голову лезли разного рода воспоминания, запоздалые вопросы к самому себе. Они были малоприятными, но помогали более реалистично оценивать факты из прошлого, те факты, которые раньше очень хотелось считать случайными. Факты и события, к которым я в свое время отнесся политически легковесно, подчиняясь сопливым эмоциям, а не интересам свободы и благоденствия страны. Я понимаю, что эти слова звучат слишком патетически, но это мои чувства и моя горесть.
Остро встал вопрос об организации партии или движения, которое могло бы в это критическое время составить конкуренцию КПСС. В случае нормального хода событий подобная реформаторская организация, я уверен, сумела бы на выборах отодвинуть верхушку аппарата КПСС в сторону от власти, сформировав правительство демократического большинства.
Было подготовлено политическое заявление, которое подписали Гавриил Попов, Эдуард Шеварднадзе, Станислав Шаталин, Аркадий Вольский, Иван Силаев, Николай Петраков, Александр Руцкой и другие. Я тоже его подписал. Мне же пришла в голову и мысль назвать эту организацию Движением демократических реформ. До сих пор считаю, что Движение имело будущее. Но заговор 1991 года, разваливший Союз, погубил и это общесоюзное движение. Кроме того, российские активисты Движения, собравшись в Нижнем Новгороде, без всяких консультаций с центральным руководством образовали свое, российское движение. Я не был приглашен в Нижний Новгород. Когда на этом съезде задали вопрос, почему отсутствует Яковлев, то последовал ответ. Смысл его сводился к тому, что Яковлев стал работать снова с Горбачевым, а отношение к этому неоднозначное.
В конце июля 1991 года я подал Горбачеву заявление об отставке. Перед этим были неоднократные разговоры с Михаилом Сергеевичем. Мне трудно было расставаться с человеком, с которым вместе перешагнули целую эпоху. Эти беседы были, как и раньше, товарищескими. Я пытался еще раз доказать Горбачеву неизбежность надвигающейся беды. Он с этим не соглашался, возлагая все свои надежды на подписание Союзного договора.
Уговаривал остаться, но меня до сих пор не покидает впечатление, что и Шеварднадзе, и я стали ему обузой. Он поддался лживой информации Крючкова и местных партийных органов, в результате не сумел реально оценить обстановку в стране. Заговорщики, в свою очередь, — а они начали организационно группироваться еще весной 1991 года — не хотели видеть Эдуарда и меня рядом с Горбачевым в день «X». Но как раз в суровые августовские дни 1991 года именно мы и оказались вместе с ним, хотя Михаил Сергеевич этого не понял и не оценил. Жаль, очень жаль.