– Откуда узнал?

– Увидел.

– Ладно, пошли. Какая уж тут картошка! Да и тесто уже подходит.

С ее стороны речка была чуть шире, дно мелким и каменистым. Я перешел ее вброд, а бабушка Катя - по специально уложенным валунам. Пахло подсыхающим илом. Мелкие водоросли тянулись вслед за течением. Со стороны островка, огород окружал редкий плетень, увенчанный железной калиткой. Над крышей поднимался дымок. Несмотря на жару, в хате топилась печь. Но тепло было не одуряющим, как на улице, а домашним и сытным. В кадке томилось тесто.

– Ваньке моему десять лет, - пояснила бабушка Катя.
– Ох, и любил Ванька ватрушки! Никчемный был человек. Что жил, что под тыном высрался. От водки сгорел. Как с фронта пришел - так из стакана не вылезал. Скоро начну печь, а вечером по людям разнесу. Садись, Сашка к столу, будешь снимать пробу.

Я мышкой притих в уголке, боясь неосторожным словом разрушить это зыбкое статус-кво. Ведь Пимовна могла завестись с пол оборота, особенно, если почувствует, что человек с ней неискренен. Руки ее порхали над клеенчатой скатертью, как дирижерская палочка над оркестровою ямой. Сито она держала на уровне плеч, но ни одна пылинка муки не упала на крашеный пол.

– Что, Сашка, молчишь? Робеешь, или слова моего ждешь?
– бабушка Катя легко разгадывала все мои уловки и хитрости, - так ведь не дождешься! Слышала я, что жили в старину люди, которые были на такое способны, так ведь я им не ровня. Это сколько же ненависти нужно иметь в душе?! Даже не знаю, с какого краю к этому подступиться. Но сердцем уже чую, что если возьмусь, долго не проживу.

Она еще долго возилась с тестом: сминала, с размаху кидала на стол, колотила тощими кулачками, успевая при этом задавать мне каверзные вопросы:

– А Елена Акимовна знает о родовом проклятии?

– Конечно, знает. Только мне она об этом не говорила. Да и с бабушкой Аней пока все в порядке. Только курит в постели.

– Как это курит?

– А так: лежит и дымит. Чтобы тот, кто захочет ее убить, подумал, что в хате мужчина.

Пимовна засмеялась:

– Ишь ты, какая хитрая! Ты это сам видел, или опять знаешь?

– Знаю. А через год увижу.

– По глазам вижу, не врешь. Да и придумать такое тебе пока не под силу.
– Екатерина Пимовна убрала тесто на край стола и накрыла его чистенькой тряпочкой.
– Бедный ты бедный! Представляю, как трудно все это таскать в себе. А теперь, честно скажи: ты про мальчика Раздабариных знал?

– Знал, - потупился я.

– Почему не предупредил?

– Не успел. Да и с какими словами я бы к ним подошел? Знаете, бабушка Катя, кажется, что это я...

У меня перехватило дыхание. В глазах потемнело, и они как то сразу наполнились забытым теплом. Господи, как давно я не плакал!

– Ну-ну, успокойся!
– она оттолкнула эмалированный тазик с творогом, присела на стул, и прижала к груди мою стриженую макушку.
– Не надо себя казнить. Прошлого не вернешь. В следующий раз будешь умней: придешь и расскажешь мне. А я уж найду способ... кто там у нас на подходе?

– Дядька Ванька.

– Знаю уже.

– Потом Агрипина Петровна, мамка мотоциклиста.

– Этой давно пора!

– А следом за ней Федоровна, ваша подруга. Но это уже осенью, в сентябре.

– Лизка?!
– Пимовна отшатнулась.
– Что у нее?

– Белокровие.

Елизавета Федоровна работала в детской библиотеке. Во многом благодаря ей, все бабушки с нашего края были дружны, и не ругались даже в тех случаях, когда были тому причины. Ну, например, если соседский кот ополовинит цыплят, или чья-нибудь наглая курица проникнет в чужой огород. Вечером, когда начинало темнеть, все они собирались у нашей калитки со своими стульями, табуретками и маленькими скамеечками. Сначала, как водится, "перетирали" местные новости, а когда разговор начинал затухать, слово брала Федоровна. Она начинала рассказывать в лицах, содержание какой-нибудь приключенческой книги. "Дети капитана

Гранта" я, кстати, впервые услышал в ее исполнении.

– Лизка...
– Пимовна смахнула слезинку уголком носового платка.
– С работы придет, возьмусь за нее. Может, еще не поздно. Это все?

– На следующий год будет пять гробов. И все из того же дома.

– Я что-то не поняла... да пошла ты, проклятая!
– бабушка Катя оттолкнула ногой одну из своих кошек и снова упала на стул.
– Из какого "того же", Лизкиного? Она ж одинокая!

– У нее еще есть шесть сестер. Они будут приезжать, одна за другой, чтобы вступить в наследство, но ни одна больше месяца не протянет. Ну, кроме последней. Та проживет сравнительно долго, но тоже умрет от белокровия.

– Тоже? Хочешь сказать... нет, я тут сегодня с тобой никаких ватрушек не напеку! Сиди уж, - увидев, что я встал и собираюсь уйти, Пимовна надавила мне на плечо и с силой впечатала в стул.
– Про сестер я сегодня же у нее уточню. А ты расскажи, что еще про эту семью знаешь.

– У младшей сестры подрастает девчонка, которую зовут Лизой, - выпалил я обиженным голосом. Почему-то вдруг показалось, что бабушка Катя мне не совсем верит.
– Ей сейчас где-то четырнадцать, или пятнадцать. У нее дочерей не будет, останутся одни сыновья.