– Тихо, успокойся. – Левушка совершенно не умел утешать плачущих женщин. Вялая рука, мокрая от пота кожа, фиолетовые лунки ногтей и причудливое переплетение линий на ладони. – Ты не сумасшедшая, я верю, что ты никого не видела. Тебя по голове ударили, так?

Любаша осторожно кивнула, слезы крупными бусинами катились из глаз, срываясь с острых скул, быстро скользили по щекам и на шею, на розовый воротник-хомут ночной рубашки. Она не пыталась их вытереть или вырвать руку, доверчиво-беспомощная и совершенно беззащитная.

– Подкрались сзади и ударили, ты не могла никого видеть. Они просто хотят, чтобы все закончилось побыстрее, неприятно ведь подозревать своих, оттого и пристают с вопросами.

– И ты будешь?

– Я – нет. – Левушка погладил руку. – И не убьют тебя, посмотри, какая линия жизни длинная, аж на запястье выползает.

– Ты в это веришь? – Наконец-то улыбка, слабая, сквозь слезы, но все-таки улыбка. – Нет, ты не можешь верить в подобные глупости!

– Почему?

– Потому что глупости, – убежденно заявила Любаша. – Взрослый, серьезный человек не может всерьез относиться к такому.

– А я не серьезный, я – забавный. – Левушка, набравшись смелости, пересел на кровать. – Сама же говорила. Отдыхай и не думай, здесь не осмелятся, да и яд… ну где сейчас яду достать можно, такого, чтобы без вкуса и запаха?

– Не знаю.

– И я не знаю. – Левушка постарался говорить как можно более уверенным тоном. – Кроме того, здесь такой режим охраны, даже меня не хотели пускать… и в коридорах видеокамеры, в палатах, наверное, тоже, только спрятаны, ну, чтобы пациентов не нервировать.

Слезы высыхали, отступали по мокрым дорожкам в глубь Любашиных глаз, в воспаленную красноту, упрятанную под жесткою щеткой ресниц.

– Знаешь, – тихо произнесла Любаша. – Мне кажется, что это был мужчина… Васька или Игорь.

– Почему?

– Не знаю. Я действительно ничего не видела… точнее, видела, но не совсем то, о чем спрашивают. – Она вытерла щеки рукавом, тоже розовым, махрово-мягким с виду, как воротник-хомут на шее. – Я свернула, чтобы обойти, ну не мешать, думала, до поляны и там чуть срезать… нет, Васька не мог, он занят был, он скотина, конечно, порядочная, но не настолько же?

Вопрос был риторическим, и Левушка молчал, ожидая продолжения.

– Я ведь должна была услышать или почувствовать, а ничего… больно вдруг и потом сразу палата. Запах резкий только… не уверена, что я его не придумала, запах… что это воспоминание, а не воображение, понимаешь?

Левушка кивнул и осторожно поинтересовался:

– А чем был занят Василий?

– Ну… – Любаша прикусила губу, точно раздумывая, стоит отвечать или нет. – Отношения выяснял… с кем – не спрашивай, не скажу… это… это не имеет отношения к делу. Просто поверь, что не имеет, и все. И… тебе, наверное, пора идти. Спасибо за мандарины… и вообще спасибо. Ты заходи, хорошо?

– Обязательно, – пообещал Левушка.

Было немного обидно за то, как бесцеремонно его выставили за дверь, и за недоверие, и за то, что ясно дали понять, чтобы не лез в чужие тайны. А он и не будет, ну, быть может, немного… просто, чтобы найти урода, напавшего на Любашу.

На улице ярко и жарко светило солнце, высвечивая серые стены здания иллюзией белизны, пыльно-бензиновый воздух окутывал жаром, и хотелось побыстрее убраться из бетонно-цивилизованного рая. Левушка постоял еще немного, просто чтобы уход не так сильно походил на побег, и зашагал по выложенной плиткой дорожке.

Дед объявился ближе к полудню, мрачно-раздраженный, упрятанный в панцирь делового костюма, отгородившийся забралом солнцезащитных очков… и даже трость в руке походила на меч. Ну или шпагу.

– Зайди, – сказал он мне в ответ на приветствие.

Похоже, игры закончились, ни тени нежности или хотя бы вежливости, последнее особенно обидно. Ну, да мои обиды – мои личные проблемы.

В кабинете непривычно светло, распахнутое окно впускает солнце и свежий воздух, тягучий запах вишни, и томное дыхание скорого дождя.

– Садись. – Иван Степанович указал на кресло. – Рассказывай давай.

– О чем?

– Обо всем. Ты ж жила в доме, видела… наблюдала, наверное, не могла не наблюдать.

А у него руки дрожат, почти незаметно, но все-таки… и старый, совсем уже старый. Странно, что Бехтерины поверили его заявлению о грядущей свадьбе. Я бы не поверила… сквозь дымчатое стекло очков не видно глаз, но взгляд я ощущаю кожей. В нем усталость, бесконечное терпение и немного удивления.

Достав из ящика стола два бокала и плоскую флягу, Иван Степанович разлил ее содержимое по бокалам. Мне на два пальца, себе чуть больше.