Снег в сентябре
вернуться

Соколов Владимир Н.
Шрифт:

Родные стены

Эти окна подернуты инеем, Эти стекла запаяны льдом. Только свечкой да собственным именем Оживил я заброшенный дом. И сижу. Пригорюнилась рядышком Тень, во тьме потерявшая спесь. Одиноко жила моя бабушка, Александра Ивановна, здесь. Все сыновние жизни, дочерние Озаряла ее доброта. Час, как областью стала губерния, Пропустила, была занята. В наших судьбах являясь провидицей, Малограмотна бабка была. И нехватку обоев в провинции Возмещала чем только могла. Клей ведерными лился замесами. Одевали стену за стеной И газеты с большими процессами, И плакаты любой стороной. Назубок и парады, и бедствия Знал по стенам бревенчатым я. Педагогов пугала впоследствии Образованность эта моя. Там, где окна мне кажутся льдинками, Помню, возле кровати моей, Две огромных бумаги с картинками, Льва Толстого большой юбилей. Помню выезды Анны и Вронского. Помню Левина, Кити, каток. И собаку парения броского, Узколицую, длинную. Дог! Печь, как бабка, поет в полутемени. Помогают мне с легкой руки Сообщения нового времени И попутные черновики. О малине, о черной смородине, О годах, уносящихся прочь… Помогают и стены на родине, Отчего же им нам не помочь. 1967

Ростов Великий

Осеннее золото куполов Всплывает на синеве При полном молчанье колоколов Со звонницей во главе. Не знаю, не знаю! Но этот лист С прожилками черноты, Как купол округл, и как купол чист, И звонок до высоты. Под ясными сумерками стволов Не холодно ль вам со мной! Осеннее золото куполов Восходит над белизной. Качается дерево у стены, И листья его вершин Касаются самой голубизны И падают у машин. 1965

Погост

Деревья черные стояли На красном зареве зари. Они погоду предвещали. Как бы пылая изнутри. Среди сугробов был один. Ветра низин на перевале С него, как с птенчика, сдували Пух остывающих вершин. На красном зареве зари Деревья белые стояли. И день настал. Сады сияли. В садах алели снегири. Как заплутавшаяся старость, Листва опавшая осталась. Там, где дышал уже погост Средь черных трав и красных звезд. Но час настал. И синь настала. Все вешним пухом обметало. Лишь над сугробом молкнет ширь. Да пташек мелкая цифирь Там, где объемлет весен гул Почетных сосен караул. 1965

Напев

Не повторить хочу — продолжить, Напомнить, выручить, спасти… Грибной качающийся дождик На всем проселочном пути. Неувядаемое лето. В цветке промокшая пчела. А там, за вырубками где-то, Полей желтеющих дела. Не повторить хочу — напомнить, Как беззаветно и легко Нас может счастием наполнить Берез парное молоко. Как может болью и отрадой Овеять душу сторона, Где есть за старенькой оградой Избушка ветхая одна. А дальше — новые, другие, Конечно белые, дома. И провода у них тугие И молодые закрома. Хочу продолжить песнь о певне, Хвост выгибающем дугой. О дорогой моей деревне И о пшенице дорогой!.. Грибной качающийся дождик. Мерцанье падающих глаз. У мамки выхватив творожник, Босой задумался художник: А где же бабочки сейчас! 1965

«Художник должен быть закрепощен…»

Художник должен быть закрепощен, Чтоб ощущал достойную свободу, Чтоб понимал, когда и что почем Не суете, а доблести в угоду. Художник должен быть закрепощен, Как раб труда, достоинства и чести, Ведь лишь тогда, питомец мира, он, Как слово точно взятое, — на месте. Художник может быть раскрепощен, Когда мальчонка ритмы отмеряет Своей ручонкой — явь его и сон, — Но он тогда от счастья Умирает. Художник знает музыку и цвет, Он никогда не бог и не безбожник, Он только мастер, сеятель, поэт. На двух ногах стоит его треножник. Одно замечу, обрывая стих, Хоть в нем одном и участь и отрада, — В монархии подобных крепостных Царей-освободителей Не надо! 1963

Осташков

Осташков древний, травянистый, Устав от сутолоки туч, Поймал сегодня жарко-чистый, Слегка колеблющийся луч. Поймал на радость окнам, скверам, Вдруг просиявшим оттого, И отразил всем Селигером, Всем водным зеркалом его. И сразу солнечные пятна Пошли, блистая, нарасхват. Молочной зеленью стократно Раздался Набережный сад. Волной и дегтем пахла пристань. Пел катер в млеющей дали. И увеличивались листья, И усыхали колеи. …Гнал ветер тройку туч отставших… Пройдя сквозь домиков ряды, Мы с дамбы видели Осташков, Встававший прямо из воды. Его заборы, стены, крыши В лучах пестрели. И рвалась Над жестью, дранками все выше Листва. И радовала глаз. Там, в стороне, неутомимо За колокольней кожзавод, Подъяв трубу, метелкой дыма Прозрачный чистил небосвод. А здесь — законом под опеку Взята — в пейзаж внося свое, Стена осьмнадцатого века Оберегала кожсырье. И все из озера вставало, По пояс в солнечной воде. Моторка голос подавала, Скользя по синей борозде, А в переулках тишь стояла, Как будто время там не шло, А только бабочкой сновало Да из-под лип травой росло. Но невозможно оторваться От общих действий ни на час. Но в дождь и вёдро жадно длятся Дела, связующие нас. И на ходу в машину села Душа, предчувствуя поля, Где дыбилась в горячке сева Тревожно влажная земля. 1963

«Россия средней полосы…»

Россия средней полосы… Туман лугов, и запах прелый Копны, промокшей от росы. И карий глаз ромашки белой. И тропка узкая в кусты, В орешник уведет. А выйдешь, Такую сразу даль увидишь, Что встанешь, замирая, ты. Бескрайняя какая воля! Блестит изгиб Тверцы-реки. С размаху вширь простерлось поле, В нем тонут леса островки. Сужается, летит, шоссе… Стоишь. И словно шире плечи. И крепче дух от этой встречи С землей во всей ее красе. А возле, на кусту в росе, Как часики, стучит кузнечик. Стояли цитрусы стеной Стучали в крепкие ладошки, Но все всплывал передо мной Непризнанный цветок картошки…

Ока

Мы так и не доехали тогда… Какой-то лодки не было под боком. Запомнилась река Да лебеда На берегу довольно невысоком. Да то село, глядевшее с откоса Голубоглазо и желтоволосо. Да ребятня, да лодка на мели. Да чей-то дед при всех его притворствах: «Мол, нету лодки. Нет. Не завели…» Да мы без шапок, трое стихотворцев. Да как вдали автобус наш гудел, Что люди ждут, что все же есть предел… Да мысль о том, что родственные сени, Когда-то называл Сергей Есенин Не Константиновом и не Окой, А просто лесом, полем да рекой. Мы так и не доехали тогда. Оки не переехали… Ну что же. Прав лодочник, седая борода: «Поэты! Как же, знаю. Был Сережа…» 1964