Разбитый термос и задыхающийся вопль
Размякшие облака намекали на не шибко приятный дождь. На кухне резали лук. Или это я оправдывал себя за то, что мои глаза слезятся? Нет. Лук, определенно лук.
Растекшийся, я сидел на балконе, бессмысленно играя в мыслителя. Со стороны наверняка казалось, что я переживал невероятные душевные метаморфозы, что мысли держали меня в бесконечном саспенсе и что я замкнут в тисках проблем этого мира. Я сидел на балконе, не имея возможности вздохнуть.
– Как твоя новая книга?
Она так спрашивает, будто написать что-то – все равно что сходить в магазин и приобрести что-нибудь для заведомо невкусного ужина. Кстати, готовила она отвратительно.
– Она пишется.
На удивление, такой неразвернутый ответ ее удовлетворил.
Я все еще отчаянно пытаюсь не допускать мысль о том, что я променял все на квартиру с манекеном.
День, медленно перетекавший в вечер, внезапно взглянул на меня и покачал головой.
– Ты кромешный идиот, – говорило мне нелепо растянувшееся облако.
Я просто смотрел на него. Вскоре оно превратилось из осуждающего лица в кактус на Диком Западе.
С потекшей тушью она мне напоминала актрису из плохого спектакля, и я едва сдерживал себя, чтобы не указать ей на это удивительное сходство.
– Я все равно тебя жду. И всегда буду ждать.
– Я буду счастлив, если ты найдешь того самого.
Термос выскользнул из трясущихся рук и разбился одновременно с задыхающимся воплем.
Маленький мальчик проехался по луже. Грязная вода отчаянно цеплялась за его заднее колесо. Когда мальчик выехал на середину двора, она ослабила свою хватку – так и осталась лежать между домов, словно длиннющий питон.
– Ты гений.
После выпитого бокала эти слова звучали просто чудесно.
– Что ты? Я просто облекаю свои мысли в слова, вот и все.
– Я никогда не целовала гения.
Небольшое косоглазие придавало ее лицу выражение задумчивости. Казалось, что она всегда ищет свое предназначение в жизни. Но в душе это ее нисколько не волновало.
Выпив бокал до дна, я вспомнил о всех «громких словах», которые были сказаны с А. за этим, когда-то «нашим», напитком. Клятвы в вечной любви, разговоры о детях, о предназначении человека, о странствующих душах, о невозможности измены, об антиутопии, о сложных материях, о нас. Когда мы пили вино, мы открывали себя все глубже и глубже, и этот колодец становился бездонным…
Теперь я пью вино один. Прошел день после разбитого термоса и задыхающегося вопля. Пил не для того, чтобы нырнуть в колодец. Пил для того, чтобы опьянеть.
За три месяца я привык к тому, что еда появляется не на кухне, а на пороге квартиры. Я ел то, что было приготовлено чужими руками, но куплено ею. То, что было роскошью когда-то (будь то гречневая лапша или какие-то блюда с невообразимыми японскими названиями) и вызывало бурную реакцию у меня и А., сейчас превратилось в глухую обыденность. С кухни доносился странный запах, и я понял, что сегодня будет еще одно разочарование в копилку. Готовила она отвратительно.
Сюда я переехал через два дня после «разбитого термоса и задыхающегося вопля». Меня горячо встретили холодный пол, холодная красота и пустое огромное жилье с обилием металла в интерьере.
– Я рада, что ты приехал.
– Я тоже. (Лгун.)
Плавные, как будто нарисованные акварелью губы крепко поцеловали меня, и я почувствовал, что от прежних губ мне придется отвыкать еще очень долго. Крепко обнявшись, мы стояли, я – пытавшийся запрятать свое «я» в новой квартире и в плоской фигуре, и она – безумно полюбившая мою способность связывать чуть больше двух слов в предложение.
– Тебе хорошо со мной? – спрашивала она меня с легким намеком на нежность.
– А тебе?
– Мне очень хорошо.
Не дождавшись моего ответа, она обвила мою шею руками и прижалась ко мне так сильно, словно желала раздробить мою грудную клетку.
Скажу по секрету, ответа на ее вопрос у меня не было.
Шумевшая вдали автомагистраль не давала сосредоточиться на мысли (неважно какой, пускай даже на самой примитивной). После сегодняшней картины одна мысль отчетливо и слишком нарочито рвалась куда-то, но у меня не получалось провести ее даже по самому элементарному маршруту.
Спустя двести восемьдесят семь дней после «Я все равно тебя жду», я решил удостовериться в актуальности предложения. Станция метро, путь, проделанный миллион раз, те же продавцы в магазинах, тот же вопрос про совершеннолетие, тот же старик на остановке, та же пробка, те же бабушки (за исключением одной, самой буйной), те же дома и тот же код, та же консьержка, тот же вопрос, в какую квартиру (хотя за год можно было и запомнить), та же дверь, с криво нарисованным сердечком в правом верхнем углу. Те же коньки, подаренные на день рождения, те же коробки из-под обуви, тот же запах, тот же коврик с графичным человечком и та же наполовину стертая надпись «Welcome».