За несколько месяцев до этого[53] Джон Леннон пришел в художественную галерею «Индика», директором которой был его друг Джон Данбар. Одна из экспозиций привлекла его особое внимание: к картине, подвешенной к потолку, вела лестница. Джон взобрался по ней, взял увеличительное стекло, болтавшееся на цепочке, и прочел слово, написанное крохотными буковками на холсте: «да». Леннону захотелось познакомиться с человеком, придумавшим такое, и Данбар представил ему Йоко Оно. Она вручила Джону карточку со словом: «дыши». И дыхание Леннона сбилось.

Первая жена Джона была скромной провинциальной девушкой, готовой сидеть дома и терпеливо ждать, пока он со своими приятелями завоевывает мир. Долгое время это вполне устраивало Джона, ярого «мужского шовиниста», но однажды в Village Voice он прочел о движении за женское равноправие и нашел себе новое дело. Йоко могла вступать с ним в умные споры и вести интеллектуальные бои — раньше он терпел такое только от мужчин. С появлением Йоко Пол Маккартни перестал быть «принцессой» Леннона.

«Не знаю, как это случилось, — говорит Джон. — Просто я понял, что она знает все то, что знаю я, и, видимо, даже больше, и все это исходило из женской головы. Я был потрясен и чувствовал себя так, словно наткнулся на сокровище. Было так здорово найти женщину, с которой можно пойти куда-нибудь и напиться — и вообще вести себя с ней, как с каким-нибудь давним другом из Ливерпуля. Но при этом оказываться с ней в постели, чувствовать, как она гладит твою голову, когда ты болен, утомлен или подавлен. Она могла быть мне и матерью. Когда она говорила со мной, я блаженствовал, и чем дольше затягивался наш разговор, тем больше я блаженствовал. Когда она уходила, я снова погружался в апатию. Потом снова встречался с ней — и мой мозг вскрывался, словно я торчал на ЛСД».

Семья Йоко Оно переехала в Штаты, когда ей было 19 лет. Ее родители были далеки от своих детей — и не только в духовном смысле. Они и виделись редко: если Йоко хотела увидиться с отцом, она должна была специально договориться с ним об этом. Когда семья поселилась в Скарсдейле, штат Нью-Йорк, Йоко сплавили в художественную школу-интернат Сары Лоуренс, откуда ее чуть было не исключили за прогулы. Вместо уроков она любила ходить в музыкальную библиотеку и просиживала там долгие часы, сочиняя музыку. Через три года она бросила школу Сары Лоуренс и вышла замуж за японского музыканта. Его социальное положение не произвело достаточного впечатления на родителей Йоко, и они отказали дочери в финансовой поддержке.

Этот брак распался через семь лет. Йоко поселилась в мансарде дома на Гринвич-Виллидж и постепенно вошла в мир нью-йоркского «подпольного» искусства. Потом она возвратилась в Японию, чтобы поставить там свои первые хепенинги. Некий критик-искусствовед, присутствовавший на подобном ночном хепенинге, писал, что она «очаровала весь цвет японского искусства, и все приняли участие в этом шоу, как рой придурков, поддавшихся на провокации пчелиной матки». Йоко всегда очень болезненно воспринимала даже малейшую критику в свой адрес. На этот раз она попыталась покончить с собой и попала в клинику для душевнобольных.

Вторым ее мужем был американский кинорежиссер Тони Кокс, от которого она родила дочь. Этот брак тоже оказался неудачным: супруги все время ссорились. Когда Йоко познакомилась с Ленноном, Кокс был для нее всего лишь приятелем и покровителем. Йоко пленила Джона своим богемным имиджем и серьезным отношением к собственному творчеству. Он открыл для нее рок, а она ввела его в мир авангардистского искусства.

«Когда я стал рассказывать Йоко про нашу жизнь, она с трудом верила мне, — говорит Джон. — Она была вроде той глупой восточной монашки, которая думает, что все вокруг нематериальное».

Остальным битлам вскоре предстояло узнать о тесной близости Джона и Йоко. Когда началась запись «White Album», Йоко перетащила свою кровать в студию EMI. Но не потому, что была прикована к постели. «Она следовала за Джоном, куда бы он ни пошел, — говорил техник, присутствовавший во время звукосессий, — даже в туалет». Пол и Джордж с удивлением взирали на все это и не очень деликатно высказывали свое мнение. Йоко хотела войти в компанию друзей своего нового любовника. Более того, она хотела даже выступать вместе с ними как равноправный участник группы. Но в Ливерпуле мужчины работают, а их жены остаются дома и готовят обед. Видя презрительное отношение Пола, Джорджа и прочего мужского окружения Beatles к Йоко, Джон решил, что они проявляют тот самый «мужской шовинизм», с которым он теперь вознамерился бороться. Тогда он решил, что он и Йоко будут сами по себе, а остальные — как хотят.

Йоко Оно признаёт, что с ней нелегко ужиться: «Кто-то сказал мне однажды, что я никогда не говорю о пустяках, и за это мужчины меня ненавидят». Остальные, правда, видят иные причины. Она так же высокомерна, как ее искусство, так же честолюбива, как ее муж, и так же темпераментна, как Фудзияма. Когда ее ругают, она огрызается или, впадая в ярость, просто не желает дальше слушать. С высоты своего «опорного пункта» в кабинете Аллена Клейна она кричит в телефонную трубку: «Слушайте, вы! Я художник и хочу удовлетворить свое эго, так что шевелитесь, ясно?» Джон выглядит слегка смущенным. Служащие Apple показывают поднятый средний палец за ее спиной и бормочут: «Сука». Свернувшись калачиком в кресле, маленький крепкий «боксер» готовится к следующему раунду. В детстве Йоко много натерпелась, теперь настала ее очередь заставлять страдать других.