С вечера поднялась сильная пурга, резко похолодало, землю сковал гололед. Хорошо подобранные передовые отряды на широком фронте спустились к реке и под покровом непроницаемой тьмы начали переправляться вброд. Несколько усиленных эскадронов и дивизионов были направлены для перехвата путей отхода противника.

Полки 10-й гвардейской кавалерийской дивизии и бригады 4-го гвардейского мехкорпуса бесшумно подтягиваются на скаты высот перед городом. Мы стоим по колено в грязи и нетерпеливо ждем. Атака в 2.00, без сигнала, без артподготовки, в полной тишине. Ветер сильный, порывистый. Мокрый снег бьет в глаза, слепит. Ко мне подходит генерал Головской.

– Дивизия сосредоточилась на исходном рубеже, – докладывает он, – автотранспорт подтягивается, пробиваясь через грязь.

– Двинулись вперед, – говорю я и смотрю на часы – 2.00.

Он понимает, что это – о начавшейся атаке города.

Невольно вслушиваюсь, стараюсь уловить движение полков. Тишина. Кажется, слышу, как падает снег. Время тянется мучительно медленно. Я почему-то вспоминаю разговор с полковником Каревым перед форсированием Тилигула и спрашиваю Василия Сергеевича:

– Кто у вас первым форсировал Тилигул?

– А-а, мне Карев рассказал о вашем разговоре… Взвод Алешкова действительно первым бросился в реку, но вырвался он на противоположный берег без своего командира. Сразила его немецкая пуля в тилигульской воде.

Он хотел сказать еще что-то, но вдруг послышались глухие взрывы гранат, далекий треск пулеметов, автоматов. Где-то в центре города.

– Доложите обстановку! – приказываю начальнику оперативного отдела.

– 10-я гвардейская ворвалась в город. В районе моста противник оказал сильное огневое сопротивление. Мост взорван. Мотопехота и танки генерала Жданова очищают восточную часть города от мелких групп противника.

– Передайте полковнику Гадалину: надо во что бы то ни стало захватить переправы и к рассвету во взаимодействии с 30-й кавалерийской дивизией овладеть высотами за городом.

Начальник оперативного отдела пошел передавать боевое распоряжение.

– Задачу, товарищ командующий, я понял, – продолжил прерванный разговор генерал Головской. – Один вопрос: через южную окраину?

– Да. Прорывать на узком участке, иметь второй эшелон для наращивания усилий и сильный резерв. Возможны контратаки противника.

Малый Куяльник пришлось форсировать снова по разведанным бродам. Обе дивизии к утру очистили от противника правобережную часть города и сосредоточились для атаки высот. Решено было атаку начать после переправы мехкорпуса. К 10 часам мост был исправлен, а через три часа части генерала Жданова закончили сосредоточение на исходном рубеже для штурма высот. Артиллерия противника вела обстрел моста, но из-за плохой видимости потери у нас были небольшие.

Дружной атакой с фронта и с флангов войска конно-механизированной группы сбили противника с западных высот, прилегающих к дороге Сталино – Раздельная.

Ко мне привезли несколько пленных офицеров 335-й пехотной дивизии.

– «Добыча» капитана Романюка, – доложил полковник Компаниец.

Подразделение Романюка было одним из заброшенных в тыл группировки генерала Распа, поэтому мне важно знать, при каких обстоятельствах взяты пленные. Иногда эти обстоятельства дают ключ к важным выводам.

Ночью эскадрон капитана Романюка незаметно форсировал реку и по лощине обошел опорный пункт гитлеровцев, расположенный на высоте. Перед селом казаки спешились и незаметно подкрались к окраине. Разгулявшаяся непогода надежно скрывала отделение старшего сержанта Никитенко, ворвавшееся в один из штабных домов. Дежурный офицер в этот момент передавал по рации очередную оперативную сводку в штаб Холлидта. Эту сводку доставили мне. В ней сообщалось, что части дивизии прочно удерживают занимаемый рубеж и ведут работы по инженерному оборудованию позиций. О наших действиях говорилось: «Казачьи войска, прорвавшиеся в тыл, движутся на Раздельную. Их подход к Большому Куяльнику ожидается…» Время, которое сообщалось в оперсводке, вызвало недоумение. Нас ожидали здесь не ранее чем через сутки.

В ходе допроса стала понятна причина столь грубой недооценки наших действий. В штабе 6-й армии и в штабах дивизий никто толком не знал, где конно-механизированная группа, что она предпримет в дальнейшем. Холлидт даже о своих дивизиях не имел достоверных сведений. Связь и управление были дезорганизованы. Только этим и можно объяснить противоречивость, необоснованность приказов вражеского командования, попадавших к нам в руки.

Эскадрон Романюка, разгромив штаб дивизии, успел выскочить на дорогу, по которой уже начал отходить один из полков 335-й пехотной дивизии гитлеровцев. Казаки были полны решимости задержать противника до подхода главных сил. Но случилось неожиданное. Фашисты при первых же выстрелах в беспорядке бросились в степь. Автомашины, танки, орудия, минометы и даже тяжелые пулеметы – все было брошено на дороге.

Конно-механизированная группа перешла к преследованию противника.

Сбросить нас со своих плеч и размежеваться с нами на местности враг был не в силах. Лишь одна румынская часть с примкнувшими к ней подразделениями гитлеровцев оторвалась было и подалась по полевой дороге к озеру. Но на этом единственном на данном участке пути был предусмотрительно выставлен заслон. Там у озера находился в засаде кавалерийский дивизион с самоходной артиллерией. Колонну противника пропустили к озеру, затем прижали к воде и разгромили. В живых остались только те, кто вовремя поднял руки, но сделать это успели немногие, настолько внезапным и эффективным был удар из засады.