– Да, она такая…

Тадзима, вероятно, считал, что так и должно быть. В тоне Саймуры тоже не чувствовалось ни малейшего раздражения. А я не понимала, как можно спокойно реагировать на подобные выходки. Просто бессовестно заставлять ждать человека немолодого, и к тому же крупного художника. И потом это ведь ее работа. Таких натурщиц гнать надо. Но я не могла сказать этого вслух. Муж и Тадзима, наверно, страшно бы удивились, сделай я подобное замечание. Они разговаривали между собой так, словно я была пустое место. Да и я не чувствовала себя участницей беседы, а только слушала, как зритель слушает актеров. Впрочем, со мной всегда так. Люди ведь общаются не со мной, а с гладкой, светлой поверхностью моего кокона. Кому придет в голову, что у кокона могут быть собственные мысли и желание их высказать? Представьте себе спектакль, в разгар которого на сцене вдруг появляется некто из бессловесной публики. Спектакль будет сорван, актеры разгневаются на непрошеного участника. Нет, у меня никогда не возникало намерения вскочить на сцену. И я в противоположность Юми никогда никого не заставляла себя ждать. Как правило, я приходила даже раньше назначенного времени. Но не помню, чтобы кто-нибудь поблагодарил меня за это. И зачем я так де– у лаю? То ли от врожденной аккуратности, то ли от неуверенности в себе. И вечно-то я стараюсь для других, считаюсь с чужими мыслями и способствую чужому успеху… Была ли в моей жизни такая радость, которая позволила бы мне забыть, что я договорилась с кем-то о встрече? Были ли минуты, настолько напряженные, чтобы я нарушила обещание? Испытала ли я хоть раз такой взлет, такое горение, когда человек готов растоптать мнение окружающих?…

Мой муж ушел, а Тадзима остался. Он, кажется, и не собирался уходить. Да душе у меня было неспокойно. Убрав посуду, я не находила себе места и бесцельно бродила из комнаты в кухню, из кухни в комнату.

– Ну что ты все бегаешь? Присядь хоть на минутку, ты же у себя дома!

Тадзима говорил грубо, но сейчас, когда мы остались вдвоем, в его тоне появилась некоторая теплота, которая благотворно на меня действовала.

– Замечаешь, какая я стала хозяйственная?

– Ты стала суетливой, а суетливость, как говорят, свидетельствует о духовной опустошенности.

– Вот и неправильно! Я вполне довольна жизнью. Мне очень хорошо с Саймурой, он прекрасный муж. Так что можешь обо мне не беспокоиться.

– Не знаю, не знаю… Почему ты вдруг стала писать эту пьесу – «Сезон бабочек»? Может быть потому, что тебе самой ужасно хочется превратиться в бабочку? Так давай, превращайся! Тебя ведь никто не удерживает.

– Да нет, не стоит мне превращаться… Ничего путного из этого не выйдет. Саймура терпеть не может бабочек. Если он прогонит меня, куда я тогда денусь…

Мы начали болтать, как в былые времена. Кажется, только с Тадзимой я могла говорить в таком тоне – легко и беззаботно. Но это не значило, что мы открывали друг перед другом душу. Скорее наоборот. Каждый прятал свои истинные мысли, уходил в глубины собственного мира, и, может быть, именно поэтому беседа текла так вольно. Мы оба устраивали ослепительный фейерверк, а когда эфемерные огни гасли, темнота вокруг сгущалась еще больше.

– …Послушай!.. Наша действительность – это ведь не «Один город». И если тебе захочется пить, воды здесь хоть отбавляй. Зачем же ты стараешься убедить себя, что воды нет?

«Один город», на который намекал Тадзима, – это моя пьеса. Ее недавно передавали по телевидению. В этом городе люди, освобожденные от психологических запретов подсознания, были абсолютно свободны в своих поступках. Туда приезжает человек из другого мира и встречается с женщиной, которую он когда-то любил. Все препятствия, стоявшие раньше между ним и его любимой, здесь не имеют значения, казалось бы, он должен наконец обрести счастье. И он счастлив с этой женщиной, но в один прекрасный день вдруг начинает испытывать жажду. У него сохнет горло, он хочет выпить воды, но не может ее найти. То ли вода в этом городе называется иначе, то ли местные жители вообще не имеют привычки пить… Люди только ухмыляются, когда он говорит «вода». И чем больше он старается объяснить им, что ему нужно, тем больше у него сохнет горло. А люди смеются. Неужели так смешно, когда человек хочет пить? В конце концов этот человек, бросив и счастливую жизнь и возлюбленную, возвращается в свой прежний мир. Возвращается с одной только целью – сделать глоток воды… Вот и все.

Когда пьесу показали по телевидению, на нее сразу обрушились критики. Ругали меня за полное отсутствие логики и за другие недостатки, охарактеризованные мудреными, сугубо научными словами. Если бы они знали, какой пустяк послужил поводом для написания этой пьесы! Я видела сон. И вспомнить стыдно, что за сон! Я, совершенно нагая, была в объятиях мужчины. На нас смотрели люди, но меня это ничуть не смущало. Трудно объяснить, почему мне приснился такой сон. На самом деле я ведь очень стыдливая, а во сне я не то что не сгорала от стыда, а, напротив, была счастлива. Может, даже молилась, чтобы эти объятия продлились подольше. Проснувшись, я почувствовала страшную жажду. Горло пересохло. Все понятно: омлет за ужином был пересолен. Даже мой муж, обычно никогда не делавший мне замечаний, сказал, что солоновато. Пошатываясь, еще не проснувшись как следует, я пошла в кухню и выпила воды. Какая же она была вкусная! Окончательно проснувшись, я подумала, что мужчина, которого я видела во сне, чем-то походил на Тадзиму. Нет, во сне я не знала, кто он, но потом окончательно убедила себя, что это именно Тадзима.

– Ты всю жизнь страдаешь от самовнушения…

Неужели Тадзима меня в чем-то обвиняет? В свое время, когда я хотела посоветоваться с ним, выходить ли мне замуж за Саймуру, он холодно отрезал: «Не мне выходить замуж, а тебе, ты и решай!» Впоследствии, правда, Тадзима не раз говорил: «Не ожидал я, что ты так просто и бездумно выйдешь замуж», но говорил он это с полным безразличием, ни в его тоне, ни в выражении лица не было ни малейшего сожаления. Может быть, он притворялся, а на самом деле глубоко сожалел о случившемся? Мне бы хотелось так думать, но для этого у меня не было никаких оснований. Наверно, все объясняется гораздо проще: Тадзиме чужды самые обыкновенные человеческие чувства. В таком случае остается только пожалеть его. Но парадокс ведь в том, что он жалеет меня. Поэтому я и пыжусь Изо всех сил. Вот и сейчас уверяю его, что восхищаюсь Сайму рой и как художником, и с чисто человеческой точки зрения. Саймура мягкий и добрый – а мне всегда нравились такие, – никогда не повышает голоса, все мне позволяет, с большим вниманием относится к моей работе. После замужества я пишу гораздо больше, чем раньше. Разве это не доказательство моего семейного благополучия? Короче говоря, Саймура для меня идеальный муж…

Я думала, что мне удалось убедить Тадзиму, что он поверил в мое счастье. Но он только усмехнулся, не принимая всерьез все мои заверения.

– Ты. боишься быть несчастной, поэтому и притворяешься счастливой – и перед собой, и перед другими. Не может быть, чтобы такая жизнь, как сейчас, тебя удовлетворяла.

Я почувствовала, что он прав – по крайней мере наполовину, – но торопливо начала возражать. Однако Тадзима безжалостно нанес мне еще один удар. Играя пачкой сигарет, с абсолютно безразличным видом, словно речь шла о постороннем лице, он произнес: