Обер-лейтенант вскочил на ноги лишь тогда, когда ставший уже ярче звёзд метеор вдруг повернул. Квизда был достаточно образован, чтобы понимать, что нормальный метеор так себя не ведёт, и достаточно смел, чтобы решиться поднять тревогу — на войне любое странное происшествие должно в первую очередь считать происками врага. Он даже успел вскочить на велосипед, когда, подняв ещё раз голову, понял, что не успеет. Обер-лейтенант не почувствовал боли — его сердце изжарилось ещё до того, как ударная волна отшвырнула его мгновенно обуглившееся тело на добрую сотню метров.

В расположение сорок пятой пехотной дивизии пришёл ад.

— Сорок восемь пять один крепости, — Фомин воспринимал далёкий голос лишь краем сознания, пытаясь одновременно воспринять то, что видели глаза. — Сорок восемь пять один крепости. Требуется повторный заход? Сорок восемь пять один крепости…

— Нет, — мозг, наконец, понял, что от него хотят. — Повторения не требуется…

— Поняла тебя, крепость. Ноль семь.

Что значит «ноль семь», Фомин не знал, но это было уже не важно. Как зачарованный он глядел на заднюю половину тела в немецкой форме, неведомым образом оказавшегося у входа в каземат. Передней части не было — чёрные внутренности трупа были видны прямо сквозь остатки прогоревших рёбер.

Бомбардировщик Кретовой подавлял. Берия, лично курировавший работу по данному направлению с самого начала, до сих пор не мог спокойно смотреть на это изделие человеческих рук. Даже такой, после аварийной посадки, с отстреленными плоскостями, изуродованными эмиттерами то ли разрядного щита, то ли систем слежения, прогоревшим чешуйчатым панцирем термозащиты и вываленными наружу электрическими кабелями и шлангами гидро- и пневмосистем. Самолёт — по крайней мере большинство конструкторов и учёных склонялись к мнению, что «объект» больше напоминает самолёт, нежели что-то иное — производил впечатление Змея-Горыныча после тяжкой битвы с богатырями. Израненный (отвалившаяся чешуя внешнего корпуса с «вывалившимися» внутренностями проводов и шланков), ослабленный настолько, что нет сил пошевелиться, с перебитыми крыльями — но всё ещё живой. И — отнюдь не сломленный.

Из люка боевой рубки (назвать её кабиной значило погрешить против истины) доносились привычные бодрые ритмы какой-то весёлой песенки. Нарком на минуту прислушался — девчачий голос старательно выводил про солнышко, птичек и прогулки. Всё же у Кретовой был своеобразный такт — песни на немецком языке она включала только один раз, когда в ангаре задержались на ночь два инженера из поволжья, хотя, по собственному признанию Малышки, среди них были и её любимые. Лаврентию Павловичу довелось читать документы по так и не реализованным гитлеровским планам относительно населения Союза ССР и, несмотря на то, что они так и остались лишь на бумаге, немецкая речь могла вызывать у людей неприятные воспоминания…

Пилот бомбардировщика, которому было не суждено больше подняться в небо, занималась расчётами. Суматошные и хаотичные синие всполохи индикаторов бортовых ЭВМ, насколько нарком разбирался в технике будущего, свидетельствовали о том, что электроника загружена по-максимуму.

— Как настроение? — поинтересовался Лаврентий Павлович.

— Нормально, — несколько отстранённо сообщила Малышка. — Я стихи начала писать — хотите послушать?

— Давай, — согласился нарком. Он уже привык к тому, что «попаданка» — предложенное Кретовой определение как-то само прижилось среди посвящённых — мыслит весьма экстравагантно для советских людей середины двадцатого века, да к тому ещё и довольно обидчива. Впрочем, за свою жизнь ему очень много раз приходилось иметь дело с людьми не менее странных, чему у собеседницы характеров, и он принимал предложенную ей игру. Это забавляло его, да и саму Малышку, похоже, тоже.

— Кхм… — та делано прокашлялась, и продекламировала:

— Ну как?

— Знаешь, в области экономического планирования твои способности намного выше, чем в поэзии. Не хочу огорчать, но в Союз писателей тебя с такими талантами не примут.

— Жалко… — в голосе Малышки явно слышалось огорчение. — Мне казалось, получилось хорошо. Берёза, осень, утро, золотые листья. И всё в рифму.

— Ну, алмаз и графит тоже состоят из одного элемента. Похоже, что поэзия — это не твоё.

— Мне скучно заниматься только экономикой. А особенно скучно сидеть в этих четырёх стенах.

— Ты не представляешь, КАК нам всем жаль, что твой бомбардировщик больше не может подняться в небо. — Берия позволил себе немного помечтать. — Бомбардировщик, неуязвимый для любого оружия, которое только может быть разработано в ближайшие пятьдесят лет минимум, к тому же способный в ближайшие лет двадцать работать ещё и перехватчиком, и штурмовиком — и пилотируемый отличным лётчиком. Ты бы одна изменила всё соотношение сил на планете.

— Я и так его меняю, — напомнила «попаданка». — Чем бы занимался ваш Госплан без меня?

— Но ты же мечтаешь летать?

— Мечтаю.

— Кстати Лавочкин ведёт работы по 350-му и постоянно интересуется твоими дополнениями и оригинальными решениями. Он всё меньше верит в прикованную к постели конструктора-гения.

— Можете уточнить, что этот конструктор приговорён с пожизненному заключению! — развеселилась Малышка.

— Он тут же начнёт забрасывать наркомат ходатайствами о твоём «освобождении».