Хасскарлу был ясен смысл сообщения гамбургской газеты: какой то неизвестный противник хотел помешать намерениям голландского правительства и одновременно с этим лишить его возможности возложить эту важную задачу на Хасскарла… Ах так? Ну, посмотрим!

Его осенила блестящая мысль:

— Мне кажется, ваше превосходительство, что мы можем перехитрить нашего тайного врага!

— Каким образом? — быстро спросил министр.

— Я поеду под чужим именем! По всему свету, во всех направлениях разъезжает столько людей! Будет ли иметь какое-нибудь значение, если в Перу поедет одним человеком больше?

— Но вы понимаете, какой это риск?

— Если я выйду победителем, выиграют миллионы страждущих, ваше превосходительство. Кто не рискует, тот не побеждает! А это дело больше других стоит того, чтобы ради него пойти на риск.

— Правительство Нидерландов не забудет ваших заслуг, не забудет вашего геройского поступка! — воскликнул Пахуд, но Хасскарл его уже не слышал, Взгляд его был устремлен куда-то вдаль, в неизвестность. Он стоял, сжав кулаки, с горящими глазами, казалось, что он забыл о времени, месте и вообще обо всем его окружающем…

Министр поднялся из-за стола и пожал ему руку. Хасскарл ответил крепким рукопожатием. Оба молчали. Общее дело как-то сразу их сблизило, но каждый понимал его по-своему: один хотел своим поступком облегчить людские страдания, а другой рассчитывал, что этот подвиг укрепит и усилит власть и могущество державы, которой он служил. Оба молчали, чтобы не выдать своих мыслей.

Министр первым вернулся к действительности, он привычным любезным тоном, слегка дотронувшись до плеча натуралиста, сказал:

— Итак, тайна дорогой, мой друг, абсолютная тайна! Желаю вам успеха и надеюсь, что мы снова встретимся здесь, в Голландии!

В первых числах ноября того же года на корабле „Ла-Плата“ заканчивались последние приготовления перед отплытием из лондонского порта. Все вокруг, как серой пеленой, было окутано густым туманом. Он покрывал черные грязные воды Темзы, стлался по берегу, заволакивал многочисленные корабли мирового порта, расползался по узким и шумным улицам огромного города.

Со стороны реки доносились гудки сирен и удары в колокола, которыми корабли подавали друг другу сигналы. Эти, гулко отзывавшиеся в тумане звуки, смешивались с громкими человеческими голосами.

— Эй! кто там?

— Гляди в оба, черт бы тебя побрал! Разве не видишь, куда прешь? Ослеп, что ли?

Обыкновенно такие слова сопровождались звучным морским ругательством, скрипом рулевого колеса, плеском парусов или пыхтением паровой машины. Из тумана выплывал неясный силуэт корабля с фантастическими очертаниями и тут же исчезал, как призрак.

На „Ла-Плате“, как и на большинстве кораблей, пересекающих океан, была поставлена паровая машина, однако оставались и мачты с парусами. Очевидно, собственник судна не вполне доверял машине и из предосторожности оставил и старомодные паруса. Если с этой дьявольской машиной что и случится, корабль сможет продолжать свой путь с помощью тысячелетиями испытанной силы ветра!

„Ла-Плата“ принимала последних пассажиров.

Носильщики внесли багаж одного из них, обладавшего большим количеством чемоданов и портпледов. Он, очевидно, собирался в долгое путешествие. К каждому месту багажа была прикреплена карточка:

И. Р. МЮЛЛЕР

гор. Кассель, Германия

Путешественник, человек лет сорока, был худ, выше среднего роста, и его волосы были чуть тронуты сединой. Он был в хорошо сшитом спортивном костюме и толстых гетрах из желтой кожи.

Корабельный слуга провел его в одну из кают первого класса и в несколько приемов перенес туда весь его багаж.

— Не угодно ли еще чего-нибудь, сэр? — спросил он.

— Нет, благодарю, — ответил путешественник на плохом английском языке.

Слуга поклонился и вышел. Пассажир осмотрелся и остался доволен каютой. Он набросил на плечи непромокаемый плащ из добротного английского сукна и медленно поднялся наверх.

Корпус „Ла-Платы“ слегка подрагивал от работы машины и движения гребных колес [20] . На палубе было шумно. Пассажиры прощались с близкими, махали платками.

Последние провожающие сошли на берег. Трап медленно поднялся. Пароход дал пронзительный свисток, потонувший в густом осеннем тумане.