– Я поеду с тобой, я не могу сидеть здесь и ждать.

– Ты должна остаться, а вдруг она придет или позвонит, ладно?

Она медленно кивает, рассеянно водя пальцами по телефону. Прежде чем она успевает что-нибудь сказать и остановить нас, я хватаю Сола за руку, и тащу его из дома, и говорю ему, чтобы он медленно ехал в ближайшее кафе: надо, чтобы он хоть чуть-чуть протрезвел.

В кафе, пока он паркует машину, я заказываю ему двойное эспрессо навынос. Беру стакан и стою в дверях, глядя, как мимо идет народ. Покупатели с новыми мятыми пакетами, дети за руку с мамами. Девчонки моего возраста идут под ручку, разглядывают витрины, поправляют солнечные очки, лижут мороженое и растягивают губы в улыбке. Это должны быть мы. Глядя на них, я почти верю, что мир – безопасное и порядочное местом Бог по-прежнему им управляет. Я говорю коротенькую молитву: «Господи, защити мою сестру, помоги ей хоть как-нибудь».

Я смотрю на свои кроссовки и потом на ту сторону улицы, где Сол выходит из машины и его чуть не сбивают с ног, тут и рушится моя иллюзия безопасности. Я нащупываю дырку в джемпере Жизель с университетской эмблемой, от него все еще пахнет ее духами с запахом манго. Я замечаю, что у Сола рубашка застегнута не на те пуговицы. Он смотрит на кафе и не видит меня за стеклом в дверях. Он идет большими шагами, газета в его руке хлопает на ветру.

Я выхожу за дверь в тот момент, когда он собирается войти. И на секунду его лицо освещается:

«Так могло быть всегда, принцесса».

Он думает, что я – это она, что она ждет его, готовая с ним сбежать.

В небе гремит раскат грома, и дождь бьет по машине твердыми пулями. Мы поднимаем окна, и электричество, как бы освобожденное временным прекращением жары, течет теперь свободно, и потрескивание у меня в ушах смолкает.

Я ничего не говорю, глядя в окно на старика, который бредет по улице в тапках и ярко-зеленой рубашке с пятнами дождя. Он хочет спрятаться под навесом магазина. Сол торопится проехать на светофоре до того, как загорится красный свет, скрипит шинами и чуть не врезается в машину, выехавшую сбоку.

У Сола звонит телефон: он кидает его мне, но, когда я отвечаю, в трубке скрипит, трещит, потом щелкает. Я узнаю этот номер.

– Восточный район, – тихо говорю я и набираю номер, но в ответ слышу только длинные гудки.

Я тяну Сола за пиджак, он отодвигается от меня и кивает носом на руль, как подслеповатая старушка.

– Я слышал. Откуда ты знаешь, что она там?

Я боюсь сказать ему, что понятия не имею, что это просто наитие, когда мне кажется, что Жизель в одном из наших летних пристанищ. Она всегда звонила мне после работы или между сменами из одного и того же таксофона рядом с психбольницей. Мы встречались на углу у таксофона, где шляются проститутки. Жизель ждала меня, сжимая жирный пакет с жареной картошкой и два стакана с газировкой. Я помогала ей подняться по пожарной лестнице, потому что она боялась забираться сама. Она отдавала мне картошку и потом выкуривала две сигареты, а я на крыше крутила для нее колеса.

Сол горбится над рулем и смотрит прямо вперед.

– У меня перед глазами все время стоит одна картина, никак не могу от нее отделаться. Уже несколько дней. Я пью, чтоб забыть, но все зря.

– Что за картина?

– Я вижу ее, посиневшую. Она лежит на тротуаре, как будто вся переломанная. Мертвая.

– Проверим старый склад. Мы там сидели иногда… может, она ушла из больницы, чтобы пойти туда и побыть одной.

Сол смотрит на меня красными глазами, из них течет вода, как будто дождь закапал ему лицо.

Окно запотело; он смотрит через плечо, поворачивает на шоссе налево, потом щурится, глядя на дорогу, и прибавляет скорости.

– Кто ей показал, как залезть на крышу?

Дождь размеренно хлещет по «дворникам»; холодные капли попадают в машину и падают ему на висок, охлаждая боль, сжигающую его мозг.

– Я.

И серые облака над нами превращаются в черные тучи.

Из-за вечернего дождя темно, и только желтая полоска, окаймляющая границы города, показывает, где садится солнце. У меня отяжелели руки и ноги, я лежу на крыше и пытаюсь вспомнить, как это, когда тепло.

Потом я закрываю глаза и опять падаю.

Уже почти стемнело, серые дождевые тучи, и ночь практически проглотили желто-розовое кольцо. Все намокло, даже камешки, налипшие на мою руку.

«Давай же, мы почти на месте».

Я медленно добираюсь до двери, стараясь не слушать ее приказов, стараясь держаться подальше от края крыши. Наконец я доползаю до двери, кладу руки на ее гладкую поверхность и подтягиваюсь вверх. Меня прорезает боль, шея качается на позвоночнике, а пустота, которая когда-то была моим желудком, слипается, и все мое тело складывается, как аккордеон.

Когда я вытягиваю его вверх, все ощущения исчезают. Я тянусь пальцами к щели между кирпичной кладкой и металлической рамой двери, просовываю их, царапая кожу. Потом я замечаю, что тучи расходятся, и вижу, как в просвет выглядывает первая ночная звезда. Ты бы ее не пропустил, если бы не смотрел в другую сторону.