— Да вон, — махнула рукой на окно Катя, которой было не до этого и она во все глаза смотрела на сидящих вокруг Веры своих подруг, — дорога с пятнадцать А, а они дальше отправляют. А ты чё не трахалась-то, Оль? Месячные?

Ольга вздохнула, поняв, что в тюрьме все женщины одинаковы и её здесь просто не поймут, если будет говорить о своей порядочности.

— Да я только с воли, — сказала она, покачав головой, чтобы не вызывать недоумение. — Не голодная ещё.

— А-а, — протянула Катя. — Тебе легче. А когда смотрела на них, не хотела?

— Нет, — ответила Ольга и попробовала ещё раз уйти от этой темы. Прекрасно зная, куда перекинули Косу и остальных, кроме Ленки, которую распределяли уже когда дверь за Ольгой закрыли, она спросила: — А как сейчас узнать, куда девчонок закинули наших? Косу, Звезду?

— Это уже вечером, когда дорогу запустят. Или после ужина попробуем покричать, когда всё уляжется. А малолетки какие были, не по пятнадцать лет хоть? У них там хоть выросло всё?

— Да я не видела, — сказал Ольга, уже замучившись от этих вопросов и, чтобы окончательно уйти от них, спросила. — А в пятнадцать А сейчас можно отправить? А то мне написать тут нужно, где я.

— Да-да, конечно. У нас с ними постоянная дорога натянута, — ответила Катя и, видя, что Ольга раскрыла тетрадь и начала сразу писать, сказала: — Ну ты пиши пока, я пойду послушаю.

Ольга облегчённо посмотрела ей вслед и, подумав, всё же решила написать Соломе сейчас, а отправить вечером, чтобы первой рассказать ему о случившемся. Ей уже не хотелось, чтобы он сам первым узнал об этом и думал об Ольге плохо. Она чувствовала, что начинает испытывать к этому человеку какие-то чувства. Ни перед Шаповаловым, ни даже перед Юркой, про которого уже почти не думала, ей не было так неудобно за то, что про неё могут подумать, будто бы она тоже принимала участие в этой оргии с малолетками.

— Ну рассказывай, — зло бросил Шаповалов сидящему напротив него Игорю Короткову, тому самому Игорьку, которого приказал допросить Дунаев.

— Что рассказывать? — со страхом взглянул на него уже почти восемнадцатилетний парень.

— Всё рассказывай, — процедил сквозь зубы Шаповалов и вдруг вместо того, чтобы спросить, кто был инициатором пробития дыры и этой вылазки, спросил: — Кто кого трахал? Рассказывай. Ну?!

Игорёк втянул голову в плечи после последнего «Ну?!», выкрикнутого опером со злостью во взгляде. После проведённой экзекуции он ещё не отошёл и, поняв, что их могут бить, и даже очень сильно, испуганно затараторил, со страхом глядя на Шаповалова.

— Я… я не знаю… я… Я с Томкой был… только с ней… а кто там ещё с кем был… я не видел…

— Вот с этой кто был? — глядя ему в глаза спросил Шаповалов, сунув ему под нос фотографию Ольги, которую специально заказал для себя у тюремного фото — графа, сказав ему, что в деле испортилась.

— Я не знаю… честное слово не знаю… — испуганно таращился на фотку Игорёк. — Я не видел… Славка кажись… Они там менялись ещё…

— Какой Славка?! Голанов?! Или Ферцев?! Ну?! Говори быстро! — рявкнул со злостью Шаповалов, всё ещё держа фотографию.

— С-с-славка, Ферцев, кажись… — тараторил Игорёк, боязненно глядя на злобного кума. — Там куча-мала была… я… не знаю точно… вы у него спросите…

Славку Ферцева Шаповалов помнил хорошо и знал, что тот ничего не скажет, даже если его бить будут. Он хоть и был вторым по значимости среди малолеток после Максима Косова, но был инициатором всех беспорядков и имел пометку в деле, как склонный к побегу.

Шаповалов посмотрел внимательно на Игорька, потом вдруг развернул фотографию Ольги, которую держал перед его глазами, картинкой к себе и, как-то странно взглянув не неё, бросил небрежно в ящик стола. Он вдруг как-то сразу успокоился и на него опять нашло состояние апатии. И совсем не потому, что допрашивать Ферцева по этому поводу было бесполезно. Просто он вдруг представил, как Ольга трахается с этим малолетним выродком и ему стало противно. Даже попытался сразу выбросить её из головы, чтобы не причинять себе боль. Остались лишь неприятные воспоминания об утраченном времени и телевизоре. Он понял, что на него нашло задать малолетке эти вопросы только чтобы в третий раз убедиться в правдивости малька Соломы и слов Плетня. Ему сразу стало немного легче и он поднял на Игорька всё ещё отрешённый, но уже спокойный взгляд.

— Ладно, дальше рассказывай, — произнёс он без злости.

— Что дальше? — действительно не понял Игорек.

— Как что? Кто замутил? Кто ковырял? Всё рассказывай, — Шаповалов говорил уже как-то буднично-монотонно, но всё ещё боявшийся его малолетка выложил ему всё что знал и даже чего не знал, как про Ферцева.

Солома читал полученную по срочной маляву со старого корпуса от Дрона, который был там ответственным за один аппендицит. Дрон писал, что мусора беспредельничают и лупят на продоле малолеток, что и ему самому и ещё парням, которые пытались стучать в двери и вступиться за малолеток, тоже досталось. Так же предлагал поднять бунт для привлечения проверяющей комиссии или хотя бы объявить голодовку, чтобы приехали из управления и наказали беспредельных ментов. Но у Соломы голова сейчас болела совсем по другому поводу, и он прочитал этот малёк вполглаза.

— На, чиркани ответ Дрону, — сунул он маляву Пахе и опять заходил по камере, с дрожью от нетерпения ожидая ответа Косы.

Прочитав малявку Паха усмехнулся и спросил:

— Ну и чё ему ответить?

— А ты сам как считаешь? — нервно спросил Солома. — Напиши, что пиздюки безмозглые сами накуролесили, вот и огреблись.

— Дрон, походу, не знает ещё просто? — высказал предположение Паха и, после утвердительного кивка Соломы, сел писать ответ.

Звонко щёлкнула засовами и открылась дверь, на пороге стоял корпусной.